— Срослось чисто.

— Ну вот, — сказала Эльма, поднимаясь. — Теперь ты у него тоже случай из практики.

Она пошла к лестнице. Сайрус пропустил её вперёд, а сам остался на нижней ступеньке, облокотившись на перила, и сверлил Тагриса тяжелым взглядом.

Тагрис сел в освободившееся кресло, так же прямо, как стоял, и снова раскрыл тетрадь. На Сайруса он по-прежнему не смотрел, а слова произносил с паузами.

— Я нашёл, как это извлечь, — сказал он. — Не повредив человеку.

— Эльма передала.

— А ты, выходит, обошёлся.

— Да.

— Как?

— Вы поняли.

Он кивнул. Тайна, которую я так берег, только что получила свидетеля. Тагрис понял, что это было, и понял, что я совмещаю несовместимое. Голова была готова вскипеть. Что может заставить его молчать?

Он копал про татуировку в архивах, а теперь внезапно понял про неё гораздо больше, я уверен. Я и так хотел сказать про Лекс. Но теперь выходило, что надо сделать так, чтобы это его захватило сильнее, чем рассказывать кому-то про меня.

Ладонь Сайруса так и лежала на рукояти меча, но я понимал: это не выход. После такого только бежать.

— Есть человек с таким же знаком. На той же руке, на том же месте.

Тагрис не шевельнулся, но немного прищурился. Это было хорошо. Значит, ему это нужно и интересно.

— Где?

— Этого не скажу.

— Кто?

— И этого.

— Мужчина? Женщина?

На такой вопрос любой нормальный человек отвечает сразу. Я на полсекунды задумался, что ответить, и он это мгновенно считал.

— Девушка, — сказал Тагрис и записал.

Блин.

— Знак какой? — спросил он, не поднимая головы от тетради. — Как был у тебя до Сердца или после?

Спрашивал он по делу: при нём моя татуировка потемнела, напившись маны Сердца из контура Эльмы.

— До.

Тагрис записал и это, и сказал вслух, что это очень хорошо.

— Снимать или нет, решит она, — сказал я. — Мне надо знать, что это вообще можно.

— Решит она, — повторил Тагрис тоном, каким лекарь повторяет за больным, что резать его будут, когда тот разрешит. — Можно. Это пространственный карман, вшитый в живую ткань. Того же рода, что и твоё кольцо. Только для энергии. — Он глянул на мой большой палец. — С той разницей, что он самостоятельно тянет в себя всё, до чего дотянется. На бумаге он вынимается. А на живом скажу, когда увижу живого.

Про то, что этот карман ещё и докладывает кому-то, где ты и жив ли, Тагрис, выходит, не знал. Рассказывать я не стал.

— Сколько это будет стоить?

— Нисколько. Но извлеченное я заберу себе.

Что-то было в этой татуировке ценное для него. Ну, то есть не в плане денег ценное, а как-то по-другому. Хочет себе в ауру пылесос для маны добавить, что ли? Вопрос в том, хватит ли этого, чтобы не говорить никому про парня с Ци и маной в одном теле.

— Тагрис, про то, что вы во мне почувствовали, лучше молчать.

Он поднял на меня взгляд.

— Те, кто придумали татуировку, живут здесь. Если до них дойдет, что я тоже тут, меня заберут, и второго пациента вы уже не получите. Меня ведь будут допрашивать, а я возьму и расскажу о вашем интересе. Это ведь никому не нужно?

Он медленно кивнул. Я решил немного разрядить обстановку и задал вопрос.

— А почему у Эльмы проблемы? У меня мана точно такая же, вы сами сказали. Понятно, что дело в молнии, но всё же?

— Ты знаешь, почему в первые дни после прорыва не стоит злоупотреблять маной? — с усмешкой спросил он и ответил сам же: — Контур еще не принял окончательную форму. В её случае постановка круга сильно затянулась, как и период восстановления. Всплеск маны и полное истощение резерва вызвали цепную реакцию, контур деформировался и её больше не пускает.

Я кивнул, мол, понимаю, продолжайте.

— В обычном случае это можно исправить. Но мана Эльмы слишком плотная, и её почти невозможно перекроить.

— А если с зельем, как «Легкий круг»?

Он как будто хотел сказать, что это сказки, а потом вспомнил, что своими руками его использовал. Немного подумал, а потом покачал головой.

— Маловероятно. — Он почесал подбородок. — Но попробовать можно.

Он посмотрел на меня ещё немного, словно ждал ещё вопросов, а потом убрал писчие принадлежности и поднялся.

— Давно вернулись?

— Три дня назад, — ответил я без задней мысли.

Тагрис кивнул, взял с крючка мантию и не сразу попал рукой в рукав. Уже в дверях он обернулся.

— Раз в декаду, по третьим дням. Понадоблюсь раньше — меня легко найти в академии. Спросишь, передадут.

И ушёл. Сайрус снял с крючка плащ и вышел следом, не сказав ни слова. Кажется, хочет добавить и своих доводов. Главное, чтобы хуже не сделал…

Вдова затирала тряпкой мокрый порог, а я сидел в кресле и крутил в голове утро.

Про два пути в одном теле не должен был узнать никто со стороны. Ради этого Корн придумал Годрика, а я потел в железе под аркой. Теперь это знал Тагрис. Посторонний ли он, я не знал. Сайрус, судя по всему, считал, что да.

И при этом снять знак с Лекс, не убив её, умел только он. Нужен и охренительно опасен, и одно от другого не отрежешь.

Задумался над последним вопросом. Он знал, что мы пришли из похода, и догадался, что познакомиться могли только там. В голову пришла мысль, что он мог какими-то окольными путями узнавать, кто приходил три дня назад. Всё-таки в книгу на воротах нас вносили. Но даже если найдет, ничего это ему не скажет, ведь мы входили без неё. А искать у стен — удачи ему. Надеюсь, будет чем-то полезным заниматься, а не на это время тратить.

Эльма спустилась минут через двадцать. Сайрус до сих пор не вернулся.

— Надо было мне лучше соврать. — Она села в кресло и протянула к огню руки. — Каждый раз он пишет одно и то же. А я сижу и жду, что однажды он напишет что-нибудь другое.

— Сайрус знает?

— Сайрус знает всё. — Уголок рта у неё дёрнулся. — Я ему сказала, что за полгода отойду. Он вернулся, посмотрел, как я свечу от лучины зажигаю, и пошёл спрашивать про дома. Для жены, которой больше не светит магия.

Она говорила, как будто без магии считает себя бесполезной. Первым порывом было объяснить, что Сайрусу это всё равно, но я не стал.

— Скажи Корну, — сказал я. — Сама.

— Зачем?

— Затем, что это, может быть, лечится. Только не Тагрисом.

Она долго на меня смотрела.

— Может быть, — повторила она так, как повторяют за ребёнком. — А ты ему что сказал? Сайрус за ним ушёл.

— Про неё.

Эльма задумалась, а потом задумчиво протянула:

— Если Тагрису интересно, он не отстанет.

Эльма больше ничего не говорила, пока не вернулся Сайрус, а я продолжал крутить ветку в воздухе. Как я вытолкнул ману Тагриса? Я делал это не щупом маны, как работаю сейчас. Я словно надавил всей массой.

Корн вернулся к ужину и прямо с порога, не снимая плаща, спросил:

— Ключ где?

— От кладовки? В ящике.

— А замок?

— Тоже в ящике.

— Почему в ящике?

— Вы не говорили вешать.

Корн посмотрел на меня так, что стало ясно: разговор про замок ещё будет, но не сейчас, и пошёл по коридору за кухню. Я пошёл следом.

Тики-тик сидел у стены, в Годрике, вытянув железные ноги поперёк досок. В углу лежало что-то, накрытое тканью, чего вчера там не было, и когда Корн переступил порог, Тики-тик подтянул ткань пониже.

Корн на угол покосился, но спрашивать не стал. Он сунул руку в одно из колец и поставил на пол горн.

Горн был переносной: чугунная чаша на трёх ногах, сбоку мехи с деревянными ручками. Рядом Корн бросил мешок угля.

— Обещал, — сказал Корн. — Принёс.

Тики-тик повернулся всем корпусом. Горн ему был чуть ниже пояса. Потом встал, так что доски под ним прогнулись, и потрогал мехи одним пальцем, осторожно, будто они могли рассыпаться.

Внутри доспеха пурукнуло, длинно и с переливами. Такого я от него ещё не слышал.

— Знаю, что маленький, — сказал Корн. — Большего размера переносных нет. Как осядем где-нибудь — будет большой.