Круг был почти полный, тратить его в этом доме не на что, кроме ветки.

Завтра должен был прийти Тагрис. Что именно он увидит, я прикидывал уже раза три, и каждый раз список выходил длиннее. Кузня во дворе. Зелье на кости. Шестьдесят клинков, если Корн их сегодня донесёт. И железный доспех, который ходит по двору сам, пока я сижу в кресле у камина. Вот последнее было хуже всего: меня Тагрис знал в лицо, и кто тогда в доспехе, спросил бы первым делом.

Корн вернулся под вечер, и по тому, как он шёл через двор, было видно, что день у него удался. Клинки он вытряхивал из кольца в кладовке, прямо на доски, по десятку за раз. На третьем десятке вдова, вернувшаяся с рыбой, перестала заглядывать в дверь.

— Ай, мне-то что, — донеслось из коридора.

— Шестьдесят восемь, — сказал Корн. — Мечи и тесаки, поровну. Каждый сам смотрел.

Тики-тик пришёл со двора, сел над кучей и начал перебирать. Взял клинок, провёл пальцем вдоль лезвия и положил налево. Следующий туда же. На втором десятке один лёг направо. Потом ещё один.

— Чего? — спросил Корн.

Пурукнуло коротко.

— Каждый сам смотрел, говорю!

Тики-тик взял тот, что лежал справа, двумя пальцами за остриё и за рукоять и согнул. Хотя согнуть он, собственно, не успел: клинок хрустнул посередине и развалился на две половины.

Корн долго смотрел на половинки с лицом человека, который в стали решил обойтись без Сайруса.

— Сколько таких?

Тики-тик продолжал перебирать, и к концу кучи справа лежало пять, считая сломанный.

— Перекуёшь?

Пурукнуло длинно.

Отдельно лежали пять из первой десятки, которые Тики-тик всё утро делал и аккуратно складывал. Корн тоже на них глянул, потом сгрёб брак и пошёл к двери.

— Их в сарай положу, можешь брать на металл, раз уж они плохие. И лопату ты мне ещё должен.

Уже на пороге старик разрешил ему стучать хоть до полуночи, потому что с рассвета во дворе должно быть тихо, и тихо надолго, а сам доспех пусть сидит в кладовке под замком. Замок он купил новый, взамен того, что ушёл в трубу, и цену его назвал Тики-тику отдельно. Тики-тик пурукнул без переливов. Но во двор ушёл сразу, с охапкой клинков, и до ночи оттуда звенело без передышки.

Зелье Корн несколько раз процедил и разлил по двум большим склянкам, заткнул и поставил на полку повыше, к третьей, с обычным «Лёгким кругом» для себя, который уже не вызывал у него ни малейшего трепета. А потом взялся за гостиную.

Комнату он выбрал, как самую просторную в доме. Стол мы с ним унесли обратно на кухню, второе кресло вытащили в коридор, и у камина остались одно кресло и столик. Вдова посмотрела на это с порога и ушла к себе. Окна Корн завесил одеялами, а по углам расставил четыре плошки и в каждой что-то поджёг. Дым от них шёл сладковатый с цитрусовыми нотками, и после кухни дышать им было даже приятно.

— А это зачем? — спросил я.

— В догрузку. Стены тут голые.

— А фон? На холме вы место до вечера искали. А тут мы будем три прорыва делать в одном доме.

— На холме я искал, где не гуляет. Гуляет у разломов. Тут не гуляет, тут жидко. Сейчас сяду вот сюда и буду выпускать, сколько есть.

— Вашу ману? Она же для неё чужая.

— Чужая, пока свежая. Часов через шесть она уже ничья. На тракте её за это время ещё и разнесёт, а из комнаты ей деваться некуда, будет просто густой фон. За ночь выпущу, к полудню отстоится.

— Тогда и мою. Круг у меня полный, и порода та же, что у неё.

— Тебе еще рано. После тебя фон загуляет хуже, чем у разломов. И ветку свою больше не трогай.

— Совсем?

— Пока все трое не закончим. Фон я ставлю не для того, чтобы ты его мутил. — Он поправил плошку в углу. — В мастерской я для этого эссенцию годами выпаривал, а тут за день надышу. Только там стены мазаны, а тут один дым, долго держать не будет. Потому и прорываться будем подряд. Завтра она. Как закончит, мы с тобой.

— Вместе?

— После своего круга я тебе три дня не помощник, я ложку держать не смогу. А до своего успею тебя посадить и посмотреть, как начал. Дальше тебе всё равно никто не нужен, кроме железного.

Железный в этот момент звенел во дворе, и возразить мне было нечего.

— А её ману нам с вами ждать столько же?

— Угу. Только нам с тобой после неё вообще подарок: она за один круг столько выпустит, сколько мне за десять лет не снилось. Шесть часов, и садись. И суток она сидеть не будет, не тот человек.

Это прозвучало двояко. С одной стороны, понятно, что талант, и управится быстрее. Но на прошлый прорыв ушло два года.

Сайрус с Эльмой вернулись после заката, довольные оба. Эльма ещё на крыльце над чем-то смеялась, и Сайрус, если этот лай был его смехом, тоже. Корн открыл рот, чтобы высказать про «не задерживайтесь», посмотрел на них и закрыл.

Эльма остановилась на пороге и оглядела пустую комнату, кресло у камина и плошки по углам.

— Здесь?

— Да, завтра начнешь.

Она кивнула и пошла на кухню.

— Твоя левая, — сказал Корн ей в спину.

Вернулась она со склянкой. Подняла её к огню и какое-то время просто смотрела.

— Это оно?

— Оно, — сказал я.

— Ты такое пил?

— Не-а.

Склянку у неё Корн забрал и сунул в карман фартука. Потом принёс из своей комнаты мешок и выложил на столик сердца. Все три: початое тусклое, из которого я вил второй круг, и два нетронутых.

Эльма взяла первое из нетронутых на ладонь и закрыла глаза, как в лавке с кристаллами. Подержала, отложила. Взяла второе, и это держала дольше.

— Это, — сказала она.

— Чем лучше? — спросил Корн.

— Тише.

Корн кивнул так, будто это всё объясняло. Я подержал оба после неё, и для меня они гудели одинаково.

— Завтра придёт твой лекарь, — сказал Корн, убирая остальные два обратно в мешок. — Увидит фон и попросится сидеть.

Глаза у Сайруса улыбаться перестали.

— Пусть сидит, — сказала Эльма. — Рваных контуров он видел больше, чем мы все вместе.

Потом они ушли наверх, и лязгнула глефа. Интересно, Сайрус разобрал или собрал? Как Тики-тик с ней закончил, я еще ни разу её не видел. А еще вспомнилось, что посох он тащил, можно сказать, через полстраны, к навершию, которое без него мёртвое. И с самого приезда про посох ни слова. Собрали его или нет, и что он даёт целым? Надо будет спросить, после этого всего.

Мою тетрадь мне вернула Эльма где-то через час.

— Забирай, — сказала она. — Седьмое я уже во сне вижу. Спасибо.

— Да, всегда пожалуйста…

Прежде чем убрать в кольцо, я открыл тетрадь на своём третьем круге, убедившись, что ничего не забыл. Заклинания я решил ставить в третий круг и второй. По использованию разницы никакой не было, круги между собой сообщаются, а заклинание, это что-то вроде точки выхода. Ну или контура выхода, проходя через который мана приобретает свойства. Так что весь вопрос только в удобстве плетения, и поэтому заклинания всегда ставят в круги, что вьют первыми, чтобы они задали каркас.

Проснулся я от того, что в доме стало тесно. За окном только начинало сереть.

Словами это объяснить трудно. С тех пор как алебарда стала ощущаться как палец, я и комнату вокруг чувствовал примерно так же, краем сознания, не глядя. Сейчас этот край со всех сторон упирался во что-то мягкое, как ладонь в воду.

Корн с вечера сидел в гостиной, на табурете посреди пола, с закрытыми глазами, и на вид вообще ничего не делал. Плошки по углам дымили. На «доброе утро» он не ответил.

Во дворе было тихо. Тики-тик с ночи был заперт в кладовке, под новым замком, как и велели, а ключ лежал у Корна в кармане. Соседям, думаю, тоже было непривычно. Хорошо, что не жалуются, что тут шумят до ночи.

Я сел на лестнице, на нижней ступеньке, откуда видно и дверь, и камин. Довольно большой дом внезапно стал тесным еще и в физическом смысле. Сверху было четыре небольшие жилые комнаты, кухня превратилась в пропитанную запахами алхимическую мастерскую, гостиная стала чем-то вроде комнаты медитации, а кладовку и двор занял железный человек. Да уж, места тут не так много, как казалось.