— Ну, возможно, — согласился я, повспоминав свои ощущения. — Скорее всего, так оно и есть. И что здесь можно сделать?

— Оставь свой пистолет в покое, — предложила она. — Он помог тебе выстрелить в экстремальной ситуации, когда у тебя не было времени вспомнить о том, что он стрелять не может. А сейчас он тебе только мешает, потому ты подсознательно ждёшь выстрела именно от него.

— Так что ты мне посоветуешь? Вообще не заниматься магией?

— Нет, заниматься тебе нужно обязательно, — покачала она головой, — только не надо так зацикливаться на пистолете. Атакующая способность — это очень важно, но есть и другие не менее важные способности. Вот взять, к примеру, твоё чувство окружения — я вообще про такое не слышала. Даже просто просканировать на такое расстояние может далеко не всякий сильный магик, а ты не просто сканируешь, ты постоянно отслеживаешь. К тому же видишь не только живых существ, но даже возмущения пространства — я имею в виду переходы. Это очень мощная и невероятно полезная магия — тренируй её. Старайся увеличить радиус и точность определения.

— Хорошая мысль, — согласился я.

— Твоя устойчивость против наведённого паралича — это тоже ценная способность, — продолжала Арна. — «Ценная» — это даже очень мягко сказано, это бесценная способность. Она спасла нас дважды, и, возможно, спасёт ещё не раз. Наведённый паралич — очень популярный приём, его часто используют для пленения тех, кто заметно слабее. А от тебя никто не ждёт сопротивления, поэтому тебе и удалось убить и Старшего, и магика в Мерадии. Вот только как эту твою устойчивость тренировать… — задумалась она. — Ну ладно, с этим пока непонятно, но у тебя есть ещё одна интересная способность — помнишь, как ты испортил копьё охранника в Заовражке? Чем тебе не атакующая способность?

— В бою от неё толку мало, — покачал я головой. — Это вроде ещё одной невидимой руки. Допустим, я смог бы с её помощью задушить кого-нибудь, но душить кого-то в бою…

— Необязательно же прямо вот душить, — заметила Арна. — Замедлить, отвлечь, заставить споткнуться, ещё что-нибудь. Часто этого достаточно. Но главное не в этом. В этой способности тебя не отвлекает что-то привычное, вроде пистолета. А когда как следует её освоишь, то вполне возможно, и стрелять у тебя получится. Тебе ведь нужно прежде всего поверить в себя и принять свои способности.

— Спасибо, Арна, хороший совет, — поблагодарил я.

Совет был действительно хорош, и мне следовало бы додуматься до этого самому, а не пытаться бесконечно выстрелить из пистолета, который в принципе не способен выстрелить.

— Слушай, Арна, — вдруг вспомнил я, — раз уж у нас выпало время просто поболтать… давно не даёт мне покоя такой вопрос: почему мы друг друга понимаем? Ну, кое-какие слова ты произносишь чуть иначе, а кое-какие слова мне незнакомы, и я только догадываюсь, что они значат. Но язык всё равно один, и никаких проблем с общением у нас нет. Так почему мы с тобой говорим на одном языке?

— А на каком ещё языке мы можем говорить? — с видом полного недоумения переспросила она. — У нас никакого другого языка нет.

— Понимаешь, в чём дело — у нас-то другие языки есть. Сотни разных языков. Но вы все говорите почему-то только на русском. Стало быть, ваши предки были русскими, так?

— Наверное, так, — осторожно согласилась Арна.

— Если Мать привела в этот мир своих возлюбленных детей, то значит возлюбила она исключительно русских… за что бы нам такая честь? Чем русские это заслужили?

— Не знаю, Артём, — озадачилась она. — Действительно, странно.

— А вот если ящеры просто таскали рабов из русских деревень, тогда это легко объясняется.

— Ты прав, — кивнула она. — Ещё одно доказательство, что официальная история Храма ничего общего с правдой не имеет. Знаешь, про языки, наверное, тоже лучше молчать — Храм не воспримет это иначе как ересь и хулу Матери. Язык всегда существовал только один, никаких других языков нет и быть не может. Заучи это твёрдо, чтобы не проговориться случайно.

— Это я и сам прекрасно понимаю, — согласился я. — Но ещё мне непонятно, почему у вас имена совсем другие.

— А какие имена у вас? — заинтересовалась Арна.

— Если присмотреться, то у нас все имена имеют какое-то значение. Например, Горазд, Добрыня, Третьяк. Или, скажем, Вячеслав, Людмила, Светана. Хотя у многих имён значение уже забылось со временем, но у большинства его можно проследить. А у вас я ни одного знакомого имени не увидел, и все они какие-то бессмысленные.

— Видишь ли, Артём, — с некоторой неловкостью ответила Арна. — У нас был период рабства у ящеров — мы не любим об этом вспоминать, да и наша официальная история об этом очень скупо говорит. Ну а потом как-то так сложилось, что после освобождения люди стали выбирать другие имена, не напоминающие о прошлом. И в конце концов стало считаться, что имя свободного человека не должно быть с чем-то связано. Имена с каким-то значением можно встретить разве что у холопов.

— То есть из-за моей фамилии Бобров, ты при встрече и записала меня в холопы? — дошло до меня.

— Извини, — она покраснела от смущения. — Ну что я могла подумать? Я же не знала откуда ты. Но я ведь быстро поняла, что никакой ты не холоп.

— Да уж, — ошарашенно сказал я. — А что насчёт моего имени? Оно, вообще-то, связано с Артемидой.

— С Артемидой?

— Неважно, — махнул я рукой.

— Мы имени Артём не знаем, — покачала головой Арна. — Так что у нас оно ни с чем не связано. Обычное имя свободного человека.

— Понятно, — догадался я. — Оно, видимо, на Русь пришло уже после, от христиан.

— От христиан? — непонимающе переспросила она. — Это кто?

— Неважно, — повторил я. — Да, интересно у вас тут. Этак вы ведь и нашего князя Яромира с княгиней Радмилой записали бы в холопы.

Арна молча улыбнулась, тоже оценив юмор ситуации.

— А знаешь, какая мысль мне только что в голову пришла? — вдруг поражённо сказал я. — Раз ты даже не слышала про христиан, значит, вы ушли сюда до того, как они на Руси появились, то есть давно, очень давно. За это время наши языки должны были далеко разойтись, но они остались практически одинаковыми. А это значит что?

— Что? — непонимающе переспросила она.

— Это значит, что контакты сохранились. Ваши ходят к нам, и возможно, наши к вам.

— И кто к вам ходит?

— Вот этот вопрос меня тоже очень сильно интересует, — задумчиво сказал я.

Сидеть нам пришлось ещё долго, и я чувствовал, что Арна уже вконец озверела от безделья. Она этого не показывала — точнее, старалась не показывать, изредка что-то всё-таки прорывалось, — но я каким-то образом ощущал её настроение. Да и меня это сидение тоже здорово достало. Я, конечно, всё это время занимался тренировками, и что-то у меня действительно начало получаться, но на нервы вся эта ситуация и мне давила.

Переход использовался довольно активно — я бы сказал, даже слишком активно, учитывая, какую дыру из себя представляла Вольность. За день туда-обратно переходило группы три, а то и четыре. Для сравнения можно вспомнить, что из Мерадии в Аноку переходила одна группа в день, и обе эти секторали были большими и процветающими, Вольность даже близко не могла с ними сравниться. В общем-то, объяснение здесь напрашивалось сразу — Вольность была основным узлом контрабандной сети и, вероятнее всего, полностью принадлежала контрабандистам.

На четвёртый день наше сидение, наконец, закончилось. Той группе с магиком сидеть наскучило довольно быстро — если поначалу магик сканировал окрестность чуть ли не каждые полчаса, то на третий день я уловил сканирование только трижды. Ближе к вечеру четвёртого дня вся группа снялась с места и неторопливо двинулась обратно в город.

— Арна, они уходят, — негромко сказал я, и она резко встрепенулась.

— Пойдём? — с надеждой спросила она.

— Нет, надо немного подождать, — отрицательно покачал головой я.

— Опять ждать, — тоскливо вздохнула она.