Ливенский я нашел быстро: бледно-лиловый кусок в северной части западного континента, называвшегося Гнездом. Возможно, за огромное внутреннее море, до которого мне еще предстояло добраться.

Горы были обозначены штриховкой, реки синим волосом, железные дороги черным пунктиром. Посреди второго материка был нарисован двойной круг с короной. Столица. Причем земли вокруг столицы были отмечены отдельным цветом, и были в десятки раз меньше, чем у уездов.

В отличие от Смоленска-2, контролирующая Орел-Мирный-4 Коллегия, направленная лично Империей, похоже, не имела права присваивать себе большие земли и ресурсы. А такого понятия как «Правящий Род» тут не было вовсе. За то недолгое время, что провел в гостевом домике Серебряковых, я успел найти библиотеку.

Я прошелся глазами по карте несколько раз, и этого хватило, чтобы материки с территориями и главные географические названия накрепко отпечатались у меня в мозгу. Поблагодарив смотрителя, кивнул и вышел, оставив его в недоумении относительно того, зачем я вообще просил показать карту всего на две минуты.

Вечер досиживал в трактире напротив рынка. Трактир был поновее верховского, с крашеными полами и с духовной лампой над стойкой. Хозяин зажигал ее, когда входили новые гости, и гасил, едва те садились и заказывали еду.

За соседним столом пили трое. Молодые, чуть старше меня, в одинаковых суконных куртках с лопухинским знаком на рукаве. Складские приказчики или что-то вроде.

Ругали они, как и положено, начальство.

— Третью подать с нового года вводят, слыхал? На гужевой извоз.

— Лопухины введут, Лопухины и отменят. Им флот строить надо, вот и дерут.

— Ребят, вы тут явно много что знаете, — начал я, подвигая кружку, как человек, которому просто скучно пить одному. — Я нездешний. Прилетел с Орла-Желтого, думал, что тут, на втором эшелоне, трава зеленее.

— Наивный! — хохотнул один.

— Зеленее трава только в мирах Ядра, да и то не факт, — кивнул другой.

— А как это ты, прилетел? — переспросил третий.

— Пробрался на корабль зайцем, спрятался в трюме. — Я врал без зазрения совести, уверенный, что понимания того, как работают космические перелеты, у этих троих нет ни малейшего. — А когда нашли, было уже поздно. Довезли и вышвырнули, решили что под суд отдавать — больше мороки. А мне только того и надо!

— Ишь ты! — восхитились все трое. — Неплохо, парень! Уважение!

— Вы мне вот что скажите, эти вот Лопухины, на них нормально работается? А то у нас роды меняются чуть не каждые десять лет — не успеваешь подстроиться. До них вот, например, кто был?

— До Лопухиных? — Ближний, рыжий, почесал репу. — Да бунтовщики какие-то. Их еще при дедах вывезли. Старичье до сих пор по ним вздыхает, какое было золотое время. Но мне кажется, что это все треп.

— Не бунтовщики, — сказал второй, чернявый, в очках, — практики. Мне бабка рассказывала.

— Практики, бунтовщики, какая разница? Полвека прошло. Ты их видал? И я не видал.

— Разница такая, что бунтовщики бунтуют. А эти тут жили, да подольше Лопухиных, и вроде как народу при них было очень даже неплохо. Мне бабка рассказывала.

— Бабка твоя и Зверей под кроватью видала, — сказал третий, и все трое засмеялись.

Я засмеялся вместе с ними, хотя мне и было не до смеха.

Бунтовщики. Род, державший эту планету многие поколения, уместился у них в одно слово. Полвека, два поколения и немного казенного усердия.

Чернявый еще помнил бабкины рассказы, но его дети не будут помнить уже ничего. Архивы вычистили, сам дом уничтожили, а людей просто переждали.

— А нанимают у вас где? — спросил я. — Мне бы на юг, с обозом, хоть грузчиком.

— На южном тракте, у лопухинских складов. — Рыжий почти сразу потерял ко мне интерес после этих слов. — Возчиков вечно не хватает. Спросишь Панкратов-двор, там все обозные стоят.

Я кивнул и вскоре вышел.

Шорник ждал меня с лампой. Пояс лежал на прилавке, прошитый заново, и новая строчка рядом со старой выглядела как почерк ученика рядом с почерком учителя. Он это, похоже, видел и сам.

— Забирай дедово наследство, — сказал он. — И деду своему, если жив, поклонись от меня. Я, кажется, даже кое-чему научился, пока этот пояс правил.

— Не жив, — сказал я. — Но поклонюсь.

Из города я вышел в сумерках, с поясом на плече и доспехом в мешке под мышкой, переночевал с Вирром и Агатой, потому что уже слишком привык, а на утро вернулся в Измалково, зайдя с другого конца города.

На самой окраине, у последних дворов, стоял колодец. У колодца возился старик. Древний, согнутый почти пополам, в полушубке не по росту. Он вытянул ведро, перелил в одно из двух, стоящих на земле, взялся за оба и не смог разогнуться.

Я подошел и забрал у него ведра. Он не спорил.

— Вот спасибо, сынок. — Голос у него был тонкий, с присвистом. — Вон та калитка, зеленая. Раньше я их по четыре носил, а нынче и два не мои.

Двор у него был маленький, чистый, с поленницей под навесом. Дом старый, в три окна, осевший на один угол. На подоконнике спал кот — такой же древний, как хозяин. Я поставил ведра на крыльцо.

— А ты чей будешь? — спросил он, разглядывая меня снизу. — Нездешний. Здешних я всех знаю.

— Издалека, дед. Работник. Иду на юг наниматься.

— На юг, — повторил он. — Что же, на юге хорошо, тепло. Садись отдохни, я тебе квасу вынесу. За ведра.

Квас был кислый, холодный, с хреном. Приятно бодрил. Мы сели на ступеньку (он повыше, я пониже, при этом моя голова все равно оказалась выше его) и некоторое время молчали. Спешить нам обоим было некуда, по крайней мере, он так думал.

— Давно тут живете? — спросил я.

— Родился тут. В этом самом доме, только крыша тогда была соломенная. Восемьдесят четвертый год пошел.

— Значит, всякое застали. Как тут было раньше, дедушка? Мне в трактире вчера наговорили разного, я и не понял, чему верить.

Он ответил не сразу. Глянул на калитку, на пустую улицу за ней, на соседский забор.

— В трактире молодые, — сказал он. — Что они знают? Им в школе рассказали, они и повторяют.

— А ты сам помнишь?

— Помню, сынок. При великих господах хорошо было. — Он сказал это совсем просто, как говорят про погоду. — Не то чтобы мы с ними за одним столом ели, врать не стану. Господа и есть господа. Но не было вот этого: «Мы Лопухинские!», «А мы Серебряковские!» — тьфу! И границ не было. Да и налоги пониже были, потому как никто ни с кем не соревновался из-за размера небесных флотилий. Ну и, чего уж там, сила у великих господ была не чета нынешним родам. Помню, один раз я увидел, вот провалиться мне на месте, если совру, как над этим самым домом раскололось небо! Посреди чистого дня по небосводу прошла трещина от края до края, а за трещиной звезды! Посреди белого дня! Я тогда совсем мелкий был, мне потом староста рассказал, что это пара великих господ что-то не поделила и в битве сошлась. Ты представляешь⁈

— Не представляю, — честно ответил я.

Какая это была стадия, интересно?

— Здешние были господа? Или тоже присланные?

— Здешние. Самые что ни на есть. Они тут были всегда, сколько земля стоит. Отец мой у них работал, и дед работал. Лечили даром, если к ним прийти. Отца моего так вылечили, когда его деревом придавило, он потом еще сорок лет прожил.

— И какие они были?

— Люди как люди, — он пожал плечами. — Почти все рослые и крепкие, вот прям как ты. У этих ведь не разберешь, насколько силен, так, с виду, понимаешь меня?

Я держал кружку обеими руками и глядел в нее, потому что глядеть на старика сейчас было нельзя. Волнение он прочел бы сразу. Он говорил о моем роде.

Первый человек за всю мою жизнь, говоривший о нем по собственной памяти и так подробно. Его отец стриг им яблони. Они лечили даром простой люд, не жестили с податями, сохраняли стабильность. Иногда дрались на горячую голову, но, как бы, а кто нет?

— А где они жили, господа? — спросил я. — Тут, в уезде?

Старик засмеялся.