Почему позвали именно меня, я не спрашивал и не собирался. Но скорее всего, дело было в том, что она ходила в одиночестве с первого дня, и из тех, кого видела в деле, я был одним из немногих.

С первым светом мы вышли к каменному лесу. Лена впереди, я за ней, Вирр с Агатой следом. След она взяла быстро. Борозда в щебне, шириной с дорогу, с обломанными стволами по краям.

— Восемь ног, — сказала, присев. — По четыре с боков. Идет быстро, не ест. Ушел ночью.

Читала она это по щебню, кажется, без малейшего усилия, хотя я там не видел ровным счетом ничего. По дороге она еще дважды присаживалась, трогала камень, нюхала пальцы и всякий раз говорила одно слово, «свеже́е», после чего шла быстрее.

Я шел за ней, держа духовное зрение активированным. И спустя где-то час оно взяло Зверя вдалеке — пока на самом краю восприятия, где Дух планеты уже сливался в одно.

Крупнее всего, что я тут видел, длиной в наш корабль, с темной шкурой без панциря. Восемь ног, каждая с дерево. Шел он ровно, не останавливаясь, к каньону на востоке.

Я сказал Лене, что вижу его и что идет к каньону. Она не спросила, откуда это вижу, только кивнула и прибавила шагу.

— Уйдет, — сказала Лена. — В каньоне не достать. Ему часа два хода, если он не прибавит.

— Мы догоним куда быстрее, — уверенно ответил я.

Мы оторвались от земли не сговариваясь и рванули вперед уже лётом.

— Сорок, — считала она на лету, вполголоса и не для меня. — Тридцать восемь… Тридцать пять…

Что это было, спрашивать не стал. Расстояние, наверное, в каких-то ее собственных мерах. Я шел над кронами, видел то же, что она, только дальше, и через пару минут мы его догнали. Однако бить сразу не решились, потому что бдительности он пока не терял ни на миг.

Я завис над ним в воздухе, Лена ушла низом между стволов, шагах в сорока от него.

С высоты Зверь казался еще больше. Спина широкая, с плиту у корабля, гладкая, темная. Хребет толстым валом от головы до хвоста. Голову он не поднимал и шел быстро: восемь ног так и мелькали.

Бить можно было двумя способами. Первый: спуститься на спину и рубить по хребту. Только этот Зверь, не закрытый в каменный панцирь, наверняка был быстрее всего, что я здесь встречал.

К тому же левый бок под нагрудником еще тянуло после клешни. Проверять, не разойдутся ли швы от стремительных маневров и пируэтов в воздухе, мне совсем не хотелось.

Так что второй способ — не спускаться вовсе. Я размахнулся посильнее и, ускорив себя Единым, метнул Крушитель.

За миг до удара он почуял. По Духу или по ветру над спиной — я так и не понял. Осторожности у него, кажется, хватило бы на троих. Хребет ушел в сторону на полметра, и секира вошла в мясо над передней парой ног по самую пяту.

Зверь заревел так, что у меня заложило уши. Крутанулся на месте, попытавшись понять, что его ударило, не нашел и рванул к каньону. Крушитель, застрявший в мясе, удалялся вместе с ним.

Я потянул его тягой на себя, но Зверь бежал, и шестьсот килограммов тащило за ним. Меня дернуло вниз, к кронам, но я совершенно точно успел разодрать ему рану еще сильнее.

Лена вышла наперерез раньше, чем я успел крикнуть. Первый укол кинжалом ушел в сгиб передней ноги, второй — в сгиб соседней, и Эфира она в них не пожалела.

Зверь споткнулся, но не лег. Развернулся к ней боком и ударил задней ногой туда, где она только что стояла.

Ушла она не до конца. Нога пришлась в ствол рядом, ствол в три обхвата переломился пополам, и щепой, похожей на картечь, ее отбросило на щебень. Прошла секунда, Лена поднялась на одно колено и провела ладонью по лицу. Ладонь стала красной.

Зверь остановился, развернулся и пошел к ней. Две ноги у него теперь волочились, так что медленнее, чем раньше, но он шел.

В воздух я уперся на Корне и рванул секиру на себя всем, что оставалось. Крушитель со смачным чавканьем вышел из плеча, кровь хлестнула на гладкую кожу и вскоре закапала на щебень.

Второй раз он меня то ли не почуял, то ли проигнорировал, потому что смотрел на Лену. Целился я ровно столько, сколько нужно было.

Секира вошла в хребет за головой целиком, явно повредиив позвоночник. Дух ушел с лезвия внутрь, вдоль хребта и в стороны, завершая атаку, и Зверь сделал еще всего два шага, потом его ноги разъехались и он рухнул за пару метров до Лены.

Я опустился на спину Зверя и выдернул Крушитель. Лена прихрамывая подошла через минуту и остановилась в десяти шагах от туши.

От виска по щеке у нее шла рваная полоса, но трогать ее она даже не думала. Поглядела на тушу. На дыру в хребте, из которой уже не текло. Потом на меня.

Глядела она снизу вверх, пристально, потом выдала:

— Сфера так не бьет.

Это был не вопрос. Она видела оба удара. Эфира в них не было ни капли, только Дух, и Духа этого хватило на высшего, которого ее ножи едва остановили.

— Я не совсем тот, кем записан, — сказал я. — А почему — не скажу, это мое дело.

Она кивнула и больше не спросила ничего. Присела у туши, поглядела на шкуру, потрогала ее пальцем и сказала только, что Камень тут глубоко, придется резать.

Я ждал большего. Вопроса, торга, удивления, хотя бы паузы, какая была бы у любого другого, но Лена просто перехватила свой кинжал обратным хватом и полезла к туше.

— Ты сделал большую часть, — сказала она, достав Камень и протянув мне.

— Пополам, — сказал я. — Ты ведь вела.

Она положила Камень в мешок, не споря, и, по-моему, впервые за все время улыбнулась. Коротко, одним углом рта, и тут же присела к щебню в стороне от туши. Там шел другой след, свежее.

— Идешь? — спросила она, не поднимая головы.

Фома торчал у наклонившегося ствола и глядел на Лену.

— Одному человеку правду сказал, — сказал он. — Хотя и не всю. Выбор, надо признать, неплохой. Эта не продаст.

Я вскинул Крушитель на плечо и пошел за Леной. Вирр и Агата двинулись следом.

Кормил я Вирра каждый день, по мере того, как он усваивал Камни. Старших со своих охот, потом даже нескольких высших. Вирр брал их с ладони, разгрызал, глотал, а на следующий день просил еще. Старшего ему хватало на сутки, высшего — на двое-трое.

Он рос очень быстро. Не в холке пока — в корпусе, в груди, в лапах, потолстевших за две недели на ладонь. И Дух в нем густел так, что я чуял его от кормы до кузни без всякого восприятия.

И вот, в очередной день он ушел в лес. Сам, к темноте, не дождавшись меня, и по связи пришло одно: «Сюда. Не у людей».

Я пошел за ним. Агата — за мной, разумеется. Вирр ждал нас в каменном лесу, в получасе от корабля, на плите между стволами. Дождался, когда мы придем, лег, положил голову на лапы и закрыл глаза.

Я опустился рядом. Ночь была черная, как и всегда, благо кислотного дождя пока не было, но вдалеке вспыхивали зарницы, и при каждой стволы вокруг становились белыми на миг.

Дух в Вирре собирался прорываться. Я видел это духовным зрением. Все, что он съел за это время, вся энергия, которую ему отдали Камни, шла теперь к одной точке: к голове, к его Камню.

Средний Камень держался упрямо. Он был в нем со времен Улья, и, кажется, из-за того, насколько быстро Вирр прорывался по сравнению с обычными Зверями, после такого, по его меркам, застоя, не хотел переходить на следующую стадию. Но у него уже просто не было выбора. Вирр не шевелился, глубоко дыша, и с каждым вдохом свет в его голове становился плотнее.

К середине ночи средний Камень растаял (не лопнул и не треснул), а на его месте встал другой. Плотнее, но почему-то даже меньше среднего.

Вирр открыл глаза. Плотный Дух пошел от него кругами, и стволы ближних деревьев осыпались корой. Я это выдержал. Агата задрожала, но ненадолго.

Потом через связь пришло нечто странное. Не голод или радость, не то, что он обычно посылал. А то, как он теперь чуял лес. Каждого Зверя в дымке вокруг в радиусе нескольких десятков километров. И чуял он их не как добычу. Как стаю. Не свою, пока чужую, но стаю, и в этом чувстве было что-то от старшинства над младшими.