Интересно, а я смогу стать оборотнем за хорошее поведение? Я бы не отказалась, наверное. Наведаюсь потом к боярину-благодетелю — поблагодарю, ага.

Похититель замедлил шаг. Кажется, мы на месте. Ну, готовься, псарыня Ярослава. Момент истины.

Руки (да почему руки-то?) оборотня бережно поставили меня на землю, поддерживая, чтобы я не растянулась прямо тут от перепада давления. Вот и руки мои свободны. Оставался мешок на голове. Я прислушалась.

Вокруг царило оживление, радостное какое-то. В голове ещё шумело. Поэтому слов я не разбирала. А потом я услышала смех. Знакомый такой. Смех того, кого я совершенно не ожидала услышать в логове похитителей. Смеялся Дан.

Вот так-так... Это что же такое творится? Боярин и мальчишку втянул в это грязное дело? Или сам Дан не так прост? Выжил же у сорников.

Слёзы накипали в глазах и тут же испарялись от ярости. Хотелось навеки остаться с этим мешком на голове, только чтобы не убедиться в своей правоте — больно. Но руки сами тянулись содрать чёртову тряпку, чтобы посмотреть в глаза маленькому мерзавцу.

Это сделали за меня. Мешок взмыл вверх. Я на мгновение прищурилась от яркого света. А когда проморгалась, обнаружила себя... на боярском дворе. И вокруг знакомые всё лица. Это что такое тут происходит, а?

Рядом стоял наречённый мой Пересвет, страшно довольный и с волчьей шкурой на плечах, за ним — несколько таких же дураков в мехах с ухмыляющимися рожами — дружинники его. На крыльце счастливый Дан в компании ошалевшего Серого. Ну и полный двор челяди во главе с Колояром.

— Что же, свет мой Ярослава, боле никто не посмеет сказать, что я веду тебя под венец не по обычаю, не по заветам предков. Умыкнул я тебя яко волк ярушку кроткую (а-а-а-а-а! и здесь эта шутка дурацкая). Свадьбе зимней — волчьей свадьбе — быть теперь. Так, братья?

— Ау-у-у-у-у! — взвыли дружинники, перекрывая восторженный гомон зрителей этого балагана.

Надо было ему врезать. Пересвету. И не под коленку. Я себя такой дурой чувствовала... Но чем дольше я смотрела вокруг, тем меньше злилась. Они радовались. Все эти люди, которые ещё утро косились и перешёптывались, сейчас так искренне радовались, что впору было подумать, будто все эти «шу-шу-шу» предназначались не мне, а за меня. Вроде как честь мою девичью отстаивали.

Обнял боярин меня за плечи, подмигнул, мол, не боись, псарыня, всё как надо сделаем, достоверно и точно — никому не подкопаться.

— Ну что, друже Колояр, ты давеча при всём честном народе, при князе самом, себя родичем моей невесты признал. Ответствуй мне теперь: отдаёшь за меня Ярославу, племянницу свою названную?

— А что не отдать? Отдам, коли просишь, — Колояр важно подкрутил ус и тоже мне подмигнул. Ага, коллективный нервный тик. Сейчас и у меня, наверное, глазик задёргается.

— Что за вено возьмёшь? Что за невесту попросишь?

Ну здра-а-асте, они тут ещё торговаться станут.

— Да лошадку бы мне смирную, чтобы о нраве кротком Славушкином напоминала, да кошель серебра в утешение.

Интересно, это меня задорого или задёшево сейчас пристроили?

— По рукам, Колояр! Забирай договорённое.

Вороную кобылу держали вчетвером дюжие такие молодцы, но и те подпрыгивали, когда смирная лошадка пыталась встать на дыбы. Что за намёки, граждане? Нормальный у меня характер! И, судя по размеру кошеля — мешка! — утешение моему названному дядюшке нужно очень нехилое. С другой стороны, это получается, что очень даже неплохая я невеста.

Тем временем, и без того странное сватовство стало превращаться из домашнего в публичное мероприятие. Полгорода собралось, наверное. А может и весь. Каждому слову боярина и тиуна вторили одобрительные выкрики, радостный гул, кто-то в ладоши хлопал. Каким бы цирком мне всё это изначально ни казалось, но постепенно пробрало и меня. Вот уже и правда, я смущённая невеста, заливающаяся румянцем от дурацких шуточек, ресницами трепещущая и тающая в сильных руках жениха.

Пока Колояр любовался кобылой, взвешивал двумя руками сразу кошель с серебром, парни из сторожей вынесли на двор сундуки с добром, Хныш и Заяц вывели на сворке трёх щенков из тех, что я отобрала для охраны.

— А вот приданое. Ярослава-то наша и как хозяйка хороша, и псарыня добрая, — заливался соловьём мой «дядюшка».

Вот это оперативность, да? Вот это скорость реакции! Ещё позавчера вечером ни о какой свадьбе даже речи не было, а сегодня уже и выкуп у них готов, и приданое для невесты. Гнездо антикризисных менеджеров какое-то, а не боярский двор. А я — бусики, ленточки, стыдно без подарка...

Ударили боярин и Колояр по рукам — решилась моя судьба.

— Ну что, Ярослава-краса, дядька твой согласие дал, а ты сама что скажешь? Пойдёшь за меня, душенька?

О-о-о-ох... Я могу одним словом остановить несущегося на меня волка, ладно, полуволка. Я могу воспитать из мальтийской болонки служебного микропса — было дело. Я могу разнять драку двух здоровенных кобелей и заставить их дружить между собой. Меня вообще мало что смущало в моей прежней жизни, да и в этой до сих пор. Но тут...

Маков цвет на пару с кумачом истерически заламывали руки, стоя в стороне — меня впору было назвать Красным солнышком. Глаза смотрели куда хотели, только не туда, куда хотела я. Голос сжался до мышиного писка.

Неужели это всё взаправду? Очень своевременный вопрос... Пусть всё уже решено, но как же страшно сказать «да».

Я окинула взглядом зрителей. Среди любопытных, выжидающих взглядов разглядела девичьи: печальные — простите, девочки, мне жаль, злые и завистливые — выкусите, курицы. Были и те, кто просто радовался будущему празднику.

Взяла себя в руки, насколько смогла, и, наконец, посмотрела на Пересвета.

А-а-а-ах... Эта ласковая, тёплая синева, эти руки на моих плечах... Коленки так некстати задрожали и ослабли. Стоять, Нечаева! Стоять, не растекаться! Ох... Он так смотрит, он так улыбается, этот мой неожиданный жених... Вдох-выдох, лёгкий вздох...

— Пойду, боярин.

Двор утонул в ликующих криках. А я, оглушённая осознанием сделанного и смущённая до пределов, в лучших традициях романтических сцен, спрятала лицо на груди Пересвета.

С собственного девичника я сбежала. Проходил он в бане, так уж тут у них принято. Или уже пора говорить «у нас»?

Обязательную часть мероприятия — обрядовую — я, конечно по-честному отсидела, отлежала — выдержала. Отходили меня вениками, песни надо мной попели, слова заветные почитали, волосы расчесали. Невинность не проверяли: то ли неважно, то ли и так верили, то ли по возрасту не проходила. Хвала здешним богам, грымзы Малуши не было — она бы точно прицепилась. А вот с волосами немного неловко вышло: девица, которая за гребень отвечала, так меня начёсывать начала — больше запутала, чем разгладила. И дёргала больно. Я вскрикнула. Одна из женщин, а было их много сегодня, я даже не всех знала, забрала у безрукой гребень и сама расчёсывать стала, ласково, бережно, что в какой-то момент почудилось, будто я снова маленькой стала, и мама мне голову шампунем «Утёнок» вымыла и теперь бабушкиным гребешком расчёсывает и напевает. Такая случайная светлая печаль...

Безрукая зыркнула зло и отсела. А, я её помню — это она на сватовстве меня испепеляла взглядом. Выкусила, значит.

И вот, когда уже и в снег с визгом попрыгали, и обратно вернулись — отогреваться, отвары травок заговорённых пить, я, вся разомлевшая и довольная, лежала на полке, пришло время девичьих секретов, женских разговоров и сплетен. Я не прислушивалась, может быть, зря. Но потом сквозь негу и дремоту пробилось имя Алёнушка. Потом ещё раз. И ещё. Всё очарование пропало, настроение испортилось. Приятно, конечно, на собственном девичнике слышать имя бывшей своего жениха! Тем более, что мне показалось, что нас с ней сейчас сравнивали, возможно даже, не в мою пользу её-то знали дольше и лучше. Я не стала разбираться — ушла. Подозреваю, что «подружки» мои этого даже не заметили.