На мои всхлипы и прерывистые вздохи явился Никша.

— Ты чего это разнюнилась, Славка? Неужто Серый тяпнул за пальчик али караульные шуткуют?

Я помотала головой и разревелась пуще прежнего:

— Мне боярин не доверя-а-а-а-ае-е-ет!

И вперемешку с рыданиями и соплями поведала псарю свою беду. А он только рассмеялся:

— Глупая ты, глупая девка. Тут же ж не про доверие речь. Боярин наш не только о бояриче, а и о тебе печётся. Народец вкруг города всякий ошивается. И добрый, и не очень. Чужаки захаживают, опять же. Это ж к вам отдельный караул приставлять надобно. А ну как умыкнут?

— Так я ж...

— Так ты ж... Ежели на тебя пяток сорников выйдет или Змеевич, купец заморский со взором чарующим, что делать будешь? Один Серый тебе не помощник. А ежели боярича неслух возьмёт и он от тебя сбежит? А? То-то же... А ты реветь, дурёха.

Пришлось признать, что не так уж Никша и неправ. К тому же, любопытство меня обуяло: что же это такие за сорники, и что это за купец Змеевич, у которого взгляд чарующий? Только рот открыла, чтобы спросить, как Никшу позвали — боярин Пересвет охотиться надумал. А мужчинам что интереснее: на девичьи вопросы отвечать или обсудить охоту? Ну и вот. Осталась я опять без информации. Главное, в другое время сама забываю спросить, а при случае — случай ускользает. Хоть записывай.

Следующим утром выспаться не удалось никому. Только-только посветлели утренние сумерки, как боярский двор наполнился людскими голосами, то весёлыми, то раздражёнными, собачьим лаем и воем, перестуком копыт и нетерпеливым ржанием коней. Вроде и суета бестолковая, а каждый на своём месте, каждый своё дело делал.

Фух, собрались вроде. Ушли со сворой Никша и Заяц, протопали с хохотом и гоготом егерь с помощниками, ещё какой-то народ, не знаю, как они там называются. Последними верхом выехали два рентгенолога — Колояр с боярином. Последний притормозил напротив меня, усмехнулся и молвил весело:

— Бывай, псарыня Ярослава. Не дури мне тут, будь умницей.

И скрылся за воротами. Я только и успела, что крикнуть вслед:

— Доброй охоты!

Не знаю, как у них тут заведено, можно ли такое говорить. Если можно, то и славно. А если нет, то сам боярин виноват — не надо было меня обижать. Женщин и собак обижать, как говорится, не рекомендуется.

Нам предстояло дня три тишины. Условной, конечно. Потому что повседневные дела и обязанности никто не отменял. Просто взглядов вот этих, рентгеновских, не будет какое-то время. Да и всё.

И да, тишина вышла ну очень условной. С сюрпризами.

Старшим над караульными был тот самый здоровенный парень с бычьей шеей. Звали его Вый. А его псом — тот лохматый кобель, который спустя несколько недель задержит пробравшегося на двор сорника. Это был Вуй. Вый и Вуй. Как Биба и Боба, только в хорошем смысле.

Повадился этот Вый в свободное от караульной службы время за мной таскаться. Я в посад по делам своим девичьим, он за мной. Я в поле Серого погонять, и этот не отстаёт. К скорняку, к кузнецу, на рынок за сладостями — везде Вый маячит. Хорошо, если один ещё. А то и Вуя с собой таскает — Серого нервирует.

— Что тебе надо, а? — спрашиваю. — Шёл бы отсыпаться.

Скалится-ухмыляется:

— Негоже девке одной ходить. Налетят сорники, утащат — они красивых любят.

Да чтоб тебя! Опять сорники.

— Кто это такие? — спрашиваю.

— О как! Нешто не знаешь? Смешная ты.

— Там, откуда я, нет такого, — пробурчала я, — а может не помню. Сказывай давай.

— Племя это дикое, вездесущее. Вроде и люди, а то и сорная трава, а то и пчёлы, — сказал Вый. — Не чтят сорники ни богов, ни законов людских, только маток своих да Зелена-батю. В руки к сорникам попадаться никак нельзя, а есть да пить у них — тем паче.

— Отравят и на компост? — ухмыльнулась я, уж больно всё как-то нереально звучало, но Вый стал серьёзнее прежнего:

— Отравят. Да так, что лучше б насмерть. А то будет человек ни живой, ни мёртвый, будто спит с открытыми глазами — на пропитание Зелену-бате.

Легион мурашек с ледяными лапками промчался вверх по спине.

— На компост, значит... — пробормотала я и теперь мне было совсем не весело. — А ты откуда про сорников такое знаешь?

— Было дело, — коротко ответил Вый, и у меня как-то пропало желание расспрашивать его дальше.

Я и раньше не сильно возражала против его компании, а теперь так и вовсе рада была, что здоровенный караульный всюда за мной таскается. Нет, не таскается — сопровождает.

Да и симпатичный он вполне, чего уж там. Я — девица крепкая. При моей работе это только в плюс — я всё больше с крупными породами работаю, овчарки всякие, ротвейлеры, доберманы, а то и покрупнее. Да что там, у меня у самой... А, нет, не буду об этом, чтоб не разреветься. В общем, я, конечно, не ми-ми-ми, но и не ого-го. Ладная девка, как здесь говорят. А рядом с Выем прям Дюймовочкой себя чувствую. Приятно же! Положит ручищу свою горячую мне на плечо, глянет сверху, улыбнётся — и на сердце радостно и сладко становится.

Кстати, когда это я начала на местный манер разговаривать? Надо же, быстро привыкла и понабралась...

Ну так вот.

Глянет, улыбнётся... «Ярушка, — говорит, — цветик ясный». И бац! Как рукой сладость эту снимает. Ну просила же, ну говорила же! Слава! Слава я! Нет. Опять лыбится по-дурацки и своё «Ярушка» заводит. Болван. Прям вот видно, как слова мои у него мимо ушей просвистывают. У, бесит! Вот и выбирала, что хуже: сорников бояться или беситься от имени неправильного. Сорники пока перевешивали.

Не в моей натуре ждать милостей от природы и ситуативно глухих мужчин. Поэтому Серого я начала на охрану ставить почти сразу, как из клетки его выпускать стала. Моё предложение боярину было, так сказать, реверансом актуальному работодателю и приступом материнского инстинкта. А раз уж мне было отказано, то я решила полуволка вообще под себя выучить. Ну а что? Не пропадать же такому славному псу, пардон, полупсу.

Взялась я за него крепко. И до этого спуску не давала, а уж теперь-то...

Серый тупил, я психовала. Ну вот что сложного, а? Моя... Нет, не буду... Мои подопечные там, дома, да и здешние сторожевые псы, быстро справлялись и понимали, чего я от них хочу, а этот...

— Да что ж ты за Серёга-то такой, а? — я раздразнить пытаюсь, чтобы рычал, чтобы пытался ухватить свёрнутую овчину, а он то на паутинку отвлекается, то на бок заваливается, то чешется. А начинал ведь неплохо.

— Сама-то лучше, что ли? Серёгой бранишься, а сама третьего дня по носу дала, когда я зарычал на тебя, — услышала я к исходу четвёртого дня отсутствия боярина.

Обиженный хрипловатый голос с подвываниями принадлежал Серому. Я так и села. Посмотрела по сторонам — мог и Вый подшутить, наверное. Хотя нет, он в карауле сегодня.

— Ты... Ты... Ты говорить умеешь? — выдавила я, когда стало понятно, что никакие это не шутки. Надо же, я после всего ещё ухитрялась чему-то удивляться.

— Ну умею. Чего б не поговорить, коли надобность имеется?

— А раньше не говорил.

— А раньше надобности не было. Тебе зачем, чтоб я это вот зубами хватал?

Ла-а-а-адно... Перерыв.

***

Раньше, когда мне задавали вопрос: «Хотела бы ты, чтобы твоя собака заговорила по-человечески?» — я делала страшные глаза и и отвечала: «Не-не-не! Ни в коем случае!»

А вот теперь оказалось, что это очень даже неплохо. Удобно. Дело пошло гораздо быстрее, к тому же теперь не я учила Серого, а мы оба учились работать вместе. Полуволк, действительно, оказался очень смышлёным, хоть и трусоватым — то его перепёлка напугала до полуобморока (ха-ха), то обнаружилось, что он боится змей и ящериц... Ох, ладно, допустим, к этому я готова была — есть у волчьих метисов такая черта. Но эти взвизги и охи с ахами... Лучше б молчал.

Мы с Серым сидели уставшие, с кипящими после интенсивного занятия мозгами и перекусывали хлебом и яблоками. Да, Серому хлеб, мне яблоки.