Я бродила вокруг стихийного лагеря и размышляла, что же теперь делать дальше. Серый Дана не слышал, следа не чуял. Куда же теперь идти? Где искать нашего мальчика?

Тихонько треснула сухая ветка под чьей-то осторожной ногой. Я обернулась. Три пары равнодушных зелёных глаз смотрели на меня сквозь прорези в ткани. Один поднял руку.

— Берегись, Ярослава!

Крепкие руки мужа обхватили меня так, словно пытались укрыть от всего на свете, и развернули прочь от сорников. Я услышала полуволчий рык, тонкий вскрик, вывернулась из объятий внезапно осевшего боярина. Серый гнал троих и, может мне показалось, но, кажется, у одного из-под рубашки виднелся край косы. Или хвост. Рыжеватый такой.

Я закричала. Прибежали люди, подхватили Пересвета, перевернули — в спину моего мужа вонзился зелёный шип, вонзился глубоко. Его быстро вытащили — обычный шип, обычной длины. Он не должен был достать ни до чего важного. Не должен же, да? Тогда почему вокруг него расходится будто тонкая зелёная сетка?

— Яд Зелёна-бати, — мрачно сказал кто-то из толпы. — К знахарке надо.

— Прижечь сначала, — добавили слева.

Прижгли. Быстро сделали носилки. Отправили вперёд самых скороногих — за телегой и лошадьми да чтоб знахарку с собой.

Я стояла рядом, вцепившись в руку Пересвета. Он ещё был в сознании и даже пытался улыбаться:

— Не плачь, выживу... Главное, не ты...

Я не плакала. Совсем. Я размышляла о том, что я сделаю с каждым из этих тварей, когда найду. Потому что найду. С Серым вместе. Пока не знаю, как...

— Не думай даже... Со мной... останься...

Ишь, мысли читает, что ли? Ладно. Потом найду.

Шли скоро, как могли. Пересвет то ли потерял сознание, то ли забылся сном, но дышал. Дышал!

Я не плакала. Серый вернулся ни с чем, но задумчивый и очень злой. Мы молчали — много лишних глаз, да и не до обсуждений.

Мы очень торопились. Вскоре показалась телега со знахаркой. Как я была ей рада! Обнять была готова, расцеловать родную. Но...

Знахарка осмотрела рану и виновато покачала головой:

— Не смогу. Не лечится такое...

Не лечится... Ложь! Враньё! Трындёж! Неправда!

Я обвела мрачным взглядом людей моего боярина. Моих людей. Одни отводили глаза, другие хмурили брови, и только один воин, похожий на Колояра, только помоложе, покрепче да почернявей, вдруг сказал:

— К ведьме надо. К Маринке.

Едва слышный вздох прокатился эхом. Видимо, что-то уж очень страшное предложил чернявый.

— Веди.

Чернявый было отступил, но под моим взглядом забрал вожжи у возницы и уселся на передок телеги.

— Остальные — домой. И город держать так, чтоб никого и никуда. Колояр за нас остаётся, во всём его слушаться. Ясно?

Всем было ясно. Такой, наверное, вид у меня был. Кто-то там ухмыльнулся — я только глянула, и ухмылку сбили подзатыльником.

— Мы скоро вернёмся, — сказала я. — Чтоб всё в порядке было.

Лошадь бежала резво — чернявый старался как мог. Рядом бесшумно и сосредоточенно мчал Серый, совершенно на себя — обалдуя — не похожий. Пересвет... надеюсь, спал. А я сидела рядом, стараясь не выпасть из телеги, и крутила в пальцах зелёный шип. Обычный такой сорниковский шип. Почти обычный — в отличие от остальных, на конце этого то ли росли, то ли прикреплены так были, маленькие крапивные листочки — молодые, зелёные, жгучие.

Чем ближе мы были к этой незнакомой мне пока Маринке, тем нерешительнее становился чернявый — Гавран его звали. Но моего гнева, или горя, он пока боялся больше.

— Что за ведьма? — спросила я в надежде, что пока Гавран рассказывать будет, отвлечётся и мне не придётся его гнать силой, а на это мы с Серым были готовы.

— Да... — замялся чернявый. — Живёт тут одна... Раньше при бабке была, вроде как приблудилась, незнамо откуда. А бабка и сама ворожить была горазда. А потом, сказывают, бабку эту извела и сама вместо неё стала.

Очень информативно. Очень.

— Так а чего боятся её?

— А как не бояться? Злая она. Вот зыркнет глазищами зелёными, ничего вроде и не сказала, а словно обругала по всякому. Слова знает страшные да непонятные. Ими и хворых поднимает, и проклинает. Как бабка её учила тоже лечит, но словами больше. Сказывают, будто лисой ещё оборачиваться может и будто бабку она так в лес заманила.

Не намного понятнее. Но хоть что-то. Пусть хоть лисой, хоть курицей оборачивается, хоть по-эскимосски говорит, лишь бы Пересвета вылечила. А там разберусь.

— А ещё у ней там древо проклятое растёт, - добавил Гавран.

— Проклятое?

— Ага. Срамное. Даже мужиков от него стыдом пробирает.

О как, прям даже интересно стало, что за древо тут такое.

Своего я добилась — довёз нас Гавран без капризов со своей стороны и, как следствие, без насилия с моей.

Древо и правда было проклятым. И срамным. Очень срамным. Несмотря на всю нашу бедственную ситуацию я не сдержалась и прыснула, прикрыв рот ладонью, чтобы ещё и не высказаться.

Огромная старая берёза, кривая и какая-то облезлая, раскачивалась без ветра и в каждом её скрипе и шелесте листьев угадывалась отборная матерщина. Вот вопреки воспитанию, моральным принципам и желанию. Буквально, в голос: «Мать-перемать! Мать-перемать!» Мало того, рисунок коры повторял очертаниями то, что рисуют и пишут на заборах граждане с небогатым внутренним миром и нестерпимой жаждой самовыражения.

Вот хоть плачь, хоть смейся. Абсолютно бредовая ситуация. И вот что интересно — не было ни малейшего сомнения, что... эээ... высказывалась берёза-матерщинница адресно, то есть к нам обращалась. Нет, ну я не знаю... Ну бред же! Бре-е-е-е-ед!

Гавран то краснел, то бледнел, то зеленел. Ишь, нежный какой. Это он в нашем мире в местах массового скопления юных отроков и отроковиц не бывал. Берёза ещё культурная была, в сравнении, конечно. Хлопнула его по плечу, мол, не бойся, боярыня тебя в обиду не даст. Фиолэтовым он не стал. И в крапинку тоже. Но в руки себя взял немного.

— Эй! — позвала я, пытаясь перекричать срамное древо. — Кто-нибудь есть?

В моих детских книжках так выглядела избушка на курьих ножках. Хотя нет, это домик был куда интереснее, хоть и без ножек. Мох, лохматые пучки прошлогодней травы, ярко-зелёные пряди свежей, молодой, цветы — солнечно-жёлтые, лилово-розовые и белые. Садово-уборочный инвентарь в ступе у стены, под крышей. Окошки с расписными ставнями, будто глаза — внимательные и подозрительные. Скрипучая дверь и крыльцо. А на крыльце — хозяйка. Вполне себе молодая, на вид немного старше меня и чуть повыше. Волосы — рыжие и кудрявые — не заплетены в косу, а свёрнуты в когда-то обожаемую мной дульку. Худая, зеленоглазая, брови строго сведены к переносица, губы поджаты. Ух, сердитая какая! Но меня не испугать. Пусть хоть берёзой пугает, хоть мороки наводит. Лишь бы лечить не отказалась.

— Что надо?

— Ты ведьма Маринка?

— Ну я, — сверкнули глаза яростной зеленью.

В груди неприятно похолодело: вспомнились глаза сорниковы и то ли кончик косы, то ли хвост рыжеватый. Да нет, не она была, ну нет же... Серый принюхался, обернулся и головой мотнул: не она.

Хорошо... Ладно...

— Мужа моего сорники ранили. Говорят, только тебе по силам вылечить.

— Этого, что ли? — усмехнулась ведьма, кивнув на чернявого. — так я от страха не лечу.

— Того, — я показала на телегу. — Яд Зелёна-бати его свалил.

Ведьма сорвалась с места, пробормотав что-то злобное про... политесы? Да ну... Послышалось, наверное.

Ловко перевернула Пересвета — как только сил хватило, — сорвала повязку и выразилась так витиевато, что я призадумалась, кто тут кому мастер-классы по брани даёт: берёза ведьме или ведьма берёзе. Деревце, кстати, неожиданно притихло.

— В дом его. Быстро! Сама не дотащу.

Гавран, к его чести, трясся, но помогал. Уложил Пересвета на стол, указанный ведьмой. Мне это не понравилось — кровати, что ли, нет? — но я промолчала. Сжалилась над чернявым: