Марина налила себе ещё чаю и промолчала.

— Ты не удивилась. А я вот до сих пор привыкнуть до конца не могу.

Она пожала плечами.

— А чего удивляться? Зверья говорящего мало, что ль? — протянул низкий, банально, но бархатный, голос. Ну да, действительно, чего это я?

На крыльцо вышел тот самый котяра — бабкино наследство.

— Как там наш гость, Ночень? — Марина протянула ему руку, и кот толкнул её лбом.

— Спит. Аки дитятко малое, — глаза-фонари сверкнули янтарным светом.

Он подошёл к Серому и уселся рядом. Полуволк тихо заворчал, прижал уши, но не встал, только чуть подвинулся.

Оба зверя уставились в густую синеву. Эти-то никого не упустят: ни мышку, ни мушку, ни сорника.

— Слушай, Слав, — сказала вдруг Марина, — а это получается, что мы с тобой там, дома, умерли?

— Не знаю... Наверное. А у тебя там кто-то остался?

— Родственники. Дальние. Но они сильно переживать не будут. А у тебя?

У меня… Тоже кое-кто остался. Только я всё ещё не хотела об этом говорить, потому что слишком больно это...

А потом мы ушли спать. Маринка забралась на печку, звала меня, но я не пошла — бросила у стола тулуп на пол, свернулась на нём клубочком и, пока не уснула, слушала мерное дыхание Пересвета. Ты только живи, мой боярин. Ты только живи...

Он был жив! Пересвет был жив, только спал очень глубоко.

— Это нормально? — спросила я Марину утром, когда она осматривала рану. Боярин даже не попытался глаза приоткрыть, а ведь ведьма ворочала его с боку на бок, то есть, со спины на живот, довольно смело.

— Нормально. Мужу твоему сейчас сон показан, чем крепче, тем лучше. Яд этот... Слушай. Я не знаю, как лучше объяснить. Ну, он словно опустошает, даже если его из раны удалить, надо ещё время на восстановление.. Он тогда как бы распадается, что ли... Я ж без лаборатории, на интуиции и наблюдениях работаю.

— И сколько Пересвет будет спать?

— Не знаю. Тут всё индивидуально. Может за пару недель не восстановится, а может сегодня к вечеру глаза откроет. Сразу скажу, ускорить процесс нельзя. Только с сильными побочными эффектами. Твой муж не первый отравленный у меня. Знаешь, сколько всякого народа было до него? Поверь на слово, только так я его вылечить могу.

Ждать... Остаётся только ждать. Да что ж такое-то?

— У нас сын пропал, понимаешь? Сбежал, потом похитили твари эти... Мы за ними гнались, когда...

Она обняла меня.

— Я понимаю, Слава. Но подожди, иначе ты и сыну не поможешь, и мужа потеряешь.

Я всё понимала. Но как же сложно просто сидеть и ждать! Ждать. Ждать. Ждать!

Словно в рифму к моим мыслям оживилось срамное древо Шурка:

— Мать-перемать, мать-перемать, мать-перемать...

Чтобы не сойти с ума от беспокойства и ожидания, а также сделать что-то полезное, я занялась делом — решила упорядочить все сведения о сорниках, которые у нас были.

То, что эта пакость оказалась куда более умной, хитрой и опасной, чем мы (ладно, я) думали, это точно. Вопрос был в другом: а что им, собственно, надо? Вот зачем им, к примеру, мальчишка? Как заложник? Как боярский наследник? А сам боярин зачем? Интересно, нас с Серым убить пытались, чтобы мы не маячили рядом с этими двоими или мы ещё чем-то насолить успели этому народцу странному? Кто и зачем подложил сорниц сначала Пересвету, а потом на псарню? Вопросы шли один за другим, каждый тянул за собой новый вопрос, а ответов не находилось.

Было понятно, что где-то рядом с нами окопалась чья-то вражья морда, окопалась давно, ещё до моего появления. И вот какая штука: не проходило у меня ощущение, будто планы сорничьи я каким-то образом нарушила. Вот как было? Сорницы, что я у Пересвета нашла, явно ведь не для развлечения подложены были. Пусть выборка у меня не очень, но та же дрянь на псарне нас чуть не погубила. Так почему первые две штуки должны были действовать иначе? Вот. А потом Пересвета, вроде как, оставили в покое и переключились на меня и Серого. А может и просто на меня. Вряд ли кто-то ещё про таланты полуволка знает. Так что изменилось? Не понятно.

— Ты знаешь, что такое сорница? — спросила я Марину.

Она не успела ответить. Срамное древо Шурка взвизгнуло и зашелестело-заскрипело такими отборными матюками, что мы обе невольно покраснели.

— Э-э-э... Это ты про травяные штуки, вроде куколок?

— Я в виде змеи и собаки видела.

— Надо же... — ведьма призадумалась. — Были такие. Я у забора одну нашла, только поднять хотела, бабка мне по рукам палкой так шарахнула, что чуть не переломала. И орала так, что Шурка притихла даже. Велела эту дрянь сжигать на месте, не трогая. Даже смотреть долго, сказала, на них нельзя.

— А почему?

— Как обычно, не аргументировала. Нельзя и всё. Сказала, как в силу войду, расскажет и научит. Только то ли я в силу ещё не вошла, то ли... Не знаю, Слава... Сама гадаю. Потому что сорницы эти исчезли после бабкиного ухода.

Вот так. Ясности больше не стало, появились новые вопросы. Интересно получалось и с самой Маринкой: то есть, лечить, ворожить — она в силу вошла, а элементарная информация, хотя бы общего толка, ей будто бы недоступна ещё была, по бабкиному мнению. Что там за тайны такие?

Подговаривала Серого прижать кота и выпытать, что тот ещё знает — уж больно многозначительно глаза щурил и морду отворачивал. Но полуволк внезапно проявил звериную солидарность и заявил, что, во-первых, пытать он никого не намерен, во-вторых, Ночень ничего не знает, в-третьих, когда надо будет, скажет.

То есть, кот что-то всё-таки знал... Почему тогда не говорил? У, бабкин прихвостень!

***

Пересвет проснулся на четвёртый день пребывания у ведьмы.

Мы с Мариной как раз сидели на крыльце, вспоминали родной мир, я рассказывала, что изменилось в нём за те годы, что Марины в нём не было — она удивлялась, смеялась, что я всё придумываю, вздыхала, что так много упустила, и утешалась тем, что да, кое-что она, всё-таки, упустила. Серый дремал после ночного караула, Ночень бдил, но как-то лениво.

Сначала в избушке что-то загрохотало, потом дверь лихо распахнулась и на крыльцо вышел боярин, немного одуревший и совершенно не понимающий, где находится. К сожалению, первой ему на глаза попалась ведьма. Боярин уставился на неё ещё мутным взглядом, нахмурился, прищурился, оскалился и уже почти сделал шаг, как ему под ноги метнулся Ночень. Шурка довольно заскрипела, застучала ветками по крыше, будто подначивая. Ох, что будет... Что могло бы быть. Потому что Серый оттащил кота хвост, а я бросилась между Маринкой и падающим мужем:

— Пересвет! Не надо!

Какой же он тяжёлый! Марина поддержала меня сзади, только поэтому мы не рухнули оба со ступенек.

Боярин ухватил меня за плечи, вгляделся в лицо и вдруг расплылся в будто бы пьяной улыбке:

— Славушка! Боярыня моя!

Я усадила его на крыльцо, а он всё тянул ко мне руки, пытался ухватить и вообще вёл себя неприятно, ну правда, как пьяный. Фу... Не люблю этого.

— Точно! — хлопнула себя по лбу ведьма и убежала в избушку.

Горькое и горячее варево привело Пересвета в чувство, как ни кривился он, как ни старался выплюнуть эту гадость. Маринка состроила такое лицо, что стала похожа на всамделишную ведьму, и муж мой строптивый смирился.

Вот. Вот теперь я узнавала своего боярина. Синие лазеры, соболи боевые. А плечи широки, аж дыхание спирает, когда смотришь на них, рубашкой не прикрытых. Жив! Жив и здоров мой мил... мой муж.

— Дай-ка я взгляну на спину твою, боярин Пересвет, — Маринка деловито и по-хозяйски развернула его к свету, оглядела внимательно, рукой провела.

Мне вот как-то неприятно стало. Кольнуло. Резануло, я бы даже сказала. «Своего мужика заведи да поворачивай его, как хочешь», — сказать даже захотелось. Только два ехидных взгляда — полуволчий да кошачий — в чувство привели. Чего это ты, Нечаева? Мужа к врачу, можно сказать, ревновать вздумала? Ну ты даёшь...