— Да что, боярыня-матушка... Есть в словах твоих резон. Только уж больно он мне не по нраву. Это выходит, что сорники у нас под носом прячутся, а кто они — мы и знать не знаем, а как узнаем, поздно уже может статься. К каждому в тереме по человеку не приставишь, да и кого к кому приставлять — не ведомо. Кому ныне довериться можно, а кому — нет... И ведь каждый-то не чужой — свои же люди. Ох, Ярослава, задала ты задачу старому...

— Да какой ты старый, дядюшка. Ладно тебе! — я попыталась приободрить приунывшего Колояра.

— Да старый уж, что там. Опасность под носом, можно, сказать, пропустил, — кокетничал тиун, — совсем дед уже, развалина...

И тут меня осенило.

Я вот в последнее время своей догадливостью, внимательностью, а главное, скоростью мысли — прям восхищаюсь. В кавычках. Это ж надо быть такой тупой! Если Серый разговаривает, если есть оживающие травяные штуки, значит, что? Значит, мы в ска-а-азке-е! А это, значит, что? Значит, что должны быть и другие сказочные герои! Типа домовых, леших и такого прочего. Деды-боровички, кикиморы, русалки... Что если их к делу приспособить? Уговорить там, подкупить, заставить. Вот тот же домовой — ему же легче лёгкого вычислить, кто из наших наш, а кто не наш, а казачок засланный. Ну? А?

Эту мысль я Колояру и озвучила. Дядюшка посмотрел на меня как на полоумную.

— Какой такой домовой, Ярослава? О них, почитай, со времён деда Пересветова ничего не слышно. А про Лешего с Водяным и того ране. Как сорники в лесах поселились, так все хозяева и сгинули.

— И что, никто ничего не заметил?

— Ну как не заметил? Заметили, конечно. Сначала спокойнее стало: никто в лесу не шуткует, по чащобе не водит, никто путника запоздалого под воду не тянет. Никто с лошадями не озорует, девок в бане за места срамные не хватает. Тихо, аж скучно. Кто-то даже обрадовался. А потом оказалось, что без Лешего порядка в лесу нет. Люд дурной повадился зверя без счёту бить, дерева валить. У конюхов работы больше стало. Дома осиротели. Порядок нарушился, погоревали, посетовали да привыкли люди к новому. О старом и не вспоминают почти.

М-да... Ситуация... А ведь такая идея была хорошая. Что же, придётся справляться самим.

Решили с Колояром всё в секрете держать, только Никше сказали и велели держать ухо востро, за собаками наблюдать. А я подумала ещё, что чихание — неплохой такой маркер, и надо бы, чтобы все наши сторожевые собаки запах вражеский знали и знали как вражеский. В общем, лишился пленник сначала рубашки, потом штанов, потом рогожки, которой его прикрыли. А ещё я ему тряпья всякого подкидывала, а потом на другое меняла. Ну а что? Я одним маленьким лоскутком не обойдусь. Мне ж во все ухватки-трепалки и прочий инвентарь по лоскуточку заложить надо, а после ещё и обновлять, чтобы собаки запах не забывали. Ну а что почихали псы, что понервничали немного, так это стресс полезный, для дела, для общей безопасности. Никша со охотничей сворой тоже что-то поколдовал — на всякий случай. И вот, что интересно: после всех его стараний Люшенька-старушенька вдруг сама в тот пустой загон, где сорницу нашли, перешла и прочно там обосновалась. А потом к ней ещё и щенки захаживать начали: и охотничьи, и сторожевые.

Не скажу, что стало сильно спокойнее, но хоть что-то мы сделали, хоть какой-то рубеж обороны выстроили. Весна близко и страшит она куда больше зимы. А может я просто паникую? Жили же они тут раньше без всей этой суеты? Ну лезли всякие во двор, ну ловили их. Может это у них дело житейское? А я тут со своей паникой... Может это я от тоски по мужу бездельем маюсь и приключения придумываю? Кстати, когда это я успела начать тосковать? Очень интересно... Об этом бы задуматься, а не об опасностях мнимых.

Только отчего-то мне казалось, что паникую я вовсе не зря. Чуяла, можно сказать.

Тревоги тревогами, а традиции забывать не след. Это я уже поняла. Нет тут у нас ничего случайного и ненужного, у всего смысл свой имеется. Вот не проводим мы зиму как нужно, не позовём весну убедительно — и всё. Ни урожая потом, ни лета нормального и вообще. Я, конечно, ещё сама не до конца в это поверила, но с волками жить... В смысле, со своим уставом в чужой мир не суйся, я и так тут уже наворотила.

Зиму не то, что провожали — гнали со двора. Словами насмешливыми, шутками обидными. С пылом, с жаром, с песнями да весельем. С блинами пышными, золотистыми, кружевными, с колесо размером — с мёдом да вареньем: малиновым, черничным, земляничным, крыжовниковым и ещё даже не знаю, из каких ягод. С медовухой, сбитнем, квасом.

Вот не люблю я эти массовые мероприятия, но здесь от души наплясалась да напелась. Я, в конце концов, хозяйка в этом городе — лицо ответственное. Надо ради народного блага петь и веселиться, значит, буду. Надо, так надо. И наряды боярские тоже выгуливать где-то нужно. Не только же по двору в них ходить да жалобы разбирать? А нарядные как же?

Дана, опять же, надо в люди выводить. Его к людям приучать, людей с ним знакомить. У ребёнка, в конце концов, должно быть нормальное детство: с друзьями, шалостями, драками и играми. Ну что это такое: ребёнок в четырёх стенах постоянно? Тут мы, конечно, немного с Ариной Родионовной, Ненилой, схлестнулись. Стала она поперёк двери:

— Не пущу! А ну как уведут маленького? А ну как обидят?

— Обидят, — говорю, — непременно обидят. Только уже не детишки, а парни здоровенные, если Дан сейчас с людьми общаться не научится. Или ты его до старости водить за ручку собираешься?

Воет, стенает, будто я мальчишку не на праздник веду, а из дому в глухую ночь выбрасываю, к волкам, разбойникам и прочим вражинам.

Ой, да короче... Я тут официальный представитель несовершеннолетнего. Я ему мачеха, вообще-то. И друг. И охрана. Серый пойдёт с нами, хоть я и против собак на массовых мероприятиях, но тут дело такое... Лучше перебдеть. Ну и дружочки наши — Брёх и Глыба — рядом будут. Не надо думать, что я не понимаю серьёзности ситуации. Это я только кажусь дурой, а на самом деле... и ещё раз повторю: у ребёнка должно быть нормальное детство.

— Брысь, — говорю, — с дороги, не то выгоню со двора и обратно не пущу, даже если Дан просить будет.

Ну и детишечки, конечно, же не подвели. Кто-то сразу заулыбался дружелюбно, с собой позвали. Кто-то дичился, как сам Дан, всё приглядывался, стеснялся. А ещё двое мальчишек было таких. Что сразу ясно — проблемы с ними неизбежны. Так и вышло. Один, нет-нет, а как бы случайно толкнёт, подножку поставит. Второй Серого дразнит, но тоже исподтишка, не явно, но полуволк уши уже поприжал, холка приподнялась. Смотрю, мальчик мой насупился, нахмурился. Ох, или заплачет, или растворится в толпе так, что не уйдёшь. Ой, думаю, что-то будет сейчас. Хотела вмешаться, но меня Брёх остановил:

— Погодь, боярыня, сами разберутся.

И правда: брови Дановы у переносицы сошлись, даром, что не родной Пересвету — один в один он. Губы в ниточку, глаза лазером голубым пространство прорезали. Один прыжок, один взмах рукой — и противник за нос схватился, кровь хлынула ярко, празднично. Вот так да! Это мой мальчик! А Серый, тем временем, второго уронил, лапой к земле прижал легонечко и смотрит внимательно, будто спрашивает: «Не ушибся, болезный?» О, да! Прекрасно сработано, мои хорошие!

Глыба с Брёхом от мальчишек ловко оттеснили тех взрослых, кто собирался вмешаться да уши надрать, а тех, кто про сорниково отродье что-то рот свой открывать начал, ещё и многообещающе взглядами смерили да кулаки показали.

А мальчишки... А что мальчишки? Те уже почти лучшие друзья. Ну, собственно, как это часто и бывает. Нашел себе компанию наш Данечка. Серый так вообще фурор произвёл. Он там лапы давал все по-очереди, и «умирал», и «зайку» делал, и вальс танцевал, и ещё кучу всяких трюков показал ребячьему восторгу. Не знаю, может в цирке волк и не выступает, а полуволк — трюкач тот ещё. Кажется, у Хныша работы прибавится: откроем с ним школу юного кинолога, юного псаря, то есть.