Пересвет аж хватку от неожиданности ослабил. Я вырвалась и злорадно поинтересовалась:

— Что, видно, не так уж хороша твоя водичка? Ишь, как клубочек разошёлся. А мне вот моя нравится. И клубочек не возражает. Ведь так? — это я уже к навигатору нашему повернулась.

Тот, убедившись что мы оба от родника отошли, снова закатился в свою ямку и притих.

— Так-то, — я ухмыльнулась и прыгнула в озеро.

Ладно. Не прыгнула. Аккуратно и очень осторожно зашла — я ж не сумасшедшая, я всё понимаю. Сначала даже просто возле берега побултыхалась. А потом...

Нет, никто и ничто не утащило меня под воду. Я сама зашла, сама нырнула. Потому что это была не просто вода, это была такая вода... Такая... Волшебная, чудесная, невозможно прекрасная. Вот дома я слышала выражение «вода — колыбель жизни». Это озеро никак иначе и назвать было нельзя. Я не плавала, я не купалась — я перерождалась, я очищалась, обновлялась. Если бы я могла, никогда бы не поднималась на поверхность. Жаль, дышать под водой не умею.

Голубые огоньки были вовсе не планктоном, а вот огоньками и были. Стайкой они кружились около меня. Подозреваю, что Пересвету подсвечивали, поэтому он и не кинулся до сих пор меня вытаскивать. Я протянула руку — они отпрянули, рассыпались стайкой мальков. Только одни подплыл поближе, словно присел на палец и вдруг исчез, будто впитался, растворился на моей коже. Сначала я испугалась, а потом меня охватила такая радость, такая эйфория. Хотелось смеяться и кружиться. Только под водой не посмеёшься, чего уж там. Пришлось выныривать.

Вынырнула, расхохоталась звонко. Потом вышла на берег.

— Иди, боярин, испытай воду. Нет там ничего страшного и опасного тоже нет, — сказала хмурому, обеспокоенному мужу.

А сама уселась на камнях, косы расплела, чтобы просохли. Как же было хорошо!

Камни были тёплые и гладкие, земля под ногами — мягкая и тоже приятно тёплая, даже мох, который должен был бы быть сырым и холодным, был как пушистое покрывало. Вулкан где-то там глубоко внизу, что ли? Или какой-нибудь магический источник, спрятанный от всех? Что-то же не пускало сорникову мерзость сюда.

Я отжала волосы, устроилась поудобнее и стала наблюдать за Пересветом. Он-то нырять не стал — всё плескался, то грёб широкими взмахами да отфыркивался, то замирал на воде, лёжа. Отдыхал, боярин мой. Тоже, наверное, радовался.

Я смотрела на своего мужа, такого сильного, такого прекрасного, совершенно неземного в серебристом свете, исходящем от воды, и мысли мои и чувства были невероятно далеки от опасностей и событий внешнего мира, и даже от цели нашего путешествия. Точнее, мысль была одна и чувство тоже одно, но ничего, кроме него больше было. Только эта пещера, только это озеро, только Пересвет, только я и это чувство, и эта мысль... В конце концов, если здесь может случится всё, что угодно, то пусть это случится здесь.

Когда он вышел из воды, довольный, отдохнувший, я больше не смогла сдерживаться — вскочила, нет, взлетела будто, шагнула ему навстречу и обвила шею руками.

Коротко метнулись соболи к потемневшему золоту кудрей. Дрогнули уголки губ. Пересвет мягко попытался убрать мои руки. Но я только крепче обняла его.

— Ну уж нет, боярин. Ну уж нет. Не сегодня. Сегодня ты мой.

Он шумно выдохнул, и в этом выдохе было громыхание льдин на вскрывшейся по весне реке, лязг отброшенных в сторону доспехов, грохот рухнувших стен. Руки скользнули мне на плечи, потом ниже, сжали крепко и жадно, будто боялись, что ускользну.

— Безумица моя, — другой выдох, лёгкий, ласковый, свободный, у самых моих губ.

Не дал ответить. Коснулся, приник, впился... Радостно, нетерпеливо.

— Любушка моя, Славушка...

В голову лезло всякое из классика: «О как ты прекрасен, возлюбленный мой!» Что-то про мирру и гранатовые яблоки, про лобзания и ласки. Вроде и к месту, но тревожно. Там плохо закончилось... Глупость какая! Нет, нет, всё хорошо будет... О, как ты прекрасен, мой муж, мой боярин! О, как...

Всё это было похоже не просто на вспышку страсти, а на какой-то ритуал. Не один Пересвет склонялся надо мной, но свод пещеры был вместе с ним. Не я выгибалась навстречу его ласкам, но сама земля поднимала меня к нему. Смыкались стены, делая объятия крепче. Серебряной вспышкой взорвалось озеро с последним вскриком, с последним стоном.

И нет мне другого дома, кроме как в объятиях твоих, Пересвет. И нет мне другого счастья и не надобно. Кудри твои — золото и солнечный свет, глаза твои — небо в разгаре лета, брови — соболи ловкие. Нет твоих губ нежнее и слаще. Твоя борода... Твоя борода...

— Ай, щекотно же! Ну Пересвет! — смешно, легко, без условностей и недомолвок. Какое же это счастье, какое наслаждение!

Почему нельзя затормозить время? Запечатать эти минуты навеки. Никуда не спешить, ни за кем не гнаться...

— Ну всё, боярыня Ярослава, теперь ты совсем моя.

— Нет уж, это ты совсем мой теперь, боярин Пересвет.

— Нет, ты!

— Нет, ты!

Дурацкий и самый важный на свете спор.

Ну почему, ну почему нельзя хотя бы немножечко остановить время?

Снова закружил, запрыгал нетерпеливо клубочек, поднимая в дорогу. Дурацкий ты пучок ниток, ну что тебе не лежится в ямке? Сам же сюда привёл.

***

Выходили тем же путём, что и пришли. Но как всё изменилось с того времени! Кстати, а сколько его прошло-то?

Корни сорниковские, Пересветом порубленные, рассыпались в труху. А те, что по стене ползли, к озеру подземному стремясь, вообще исчезли, как и не было. Персонажи волшебные да нечисть, то ли к счастью нашему, то ли к сожалению, так и не проснулись. Скорее, к счастью, наверное. Что-то я плохо представляла, что нам со Змеем Горынычем делать, нос к носу встретившись. Или с Кощеем. Про русалок вообще молчу — эти на мужчин падкие да недобрые к ним. Отбивай потом от них потом мужа законного.

Вот Баба Яга бы пригодилась. Знала ведь многое бабка. Знала. Но ни Марине не открыла, ни кота не уполномочила. Что ж, сами разберёмся. Команда у нас вон какая! Мы вдвоём с боярином — ух! Теперь я в этом вообще не сомневалась. Ишь, вон как улыбается теперь, за руку держит нежно да крепко. Я не суеверная, но тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

Оказывается, в пещере был ещё один вход. Вполне себе приличный — пологий и удобный. Как раз позади Горыныча начинался коридор к нему. Я ничего не говорю, в экстренной ситуации, конечно, выбирать не приходилось, куда прыгать... Впрочем, ладно. Выход дался легко — вот и славно. Если честно, даже если бы пришлось карабкаться по стене наверх — не пикнула бы. Потому что была совершенно неприлично счастлива и бесконечно довольна.

Не встретились нам ни люди лихие, ни Сейзар-змеевич. То ли где-то друг за другом гонялись, то ли просто разошлись, поняв, что нас им не достать. Но на дорогу мы, конечно же, не вернулись. Повёл нас клубочек опять буераками, буреломом да тропками лесными. Срезал, что ли? А вот жаль. Пещеру эту приметить неплохо было бы. На всякий случай.

Чуть отошли подальше, смотрю, а в кустах что-то белое мелькнуло, на далматина похожее, только большое.

— Крапушка!

Вышла лошадушка, вышла хорошая! Живая и здоровая, чуть комарами покусанная да в остатках сбруи, зато невредимая и свободная.

Подошла, фыркая радостно — узнала.

Поснимала я с неё всё, в кусты подальше забросила, только уздечку оставить хотела — иначе как с собой лошадку-то вести, — а Крапушка покивала благодарно, в плечо толкнула мягко, фыркнула весело да прочь потрусила. Звала я её, звала, вернуться умоляла, яблок три ведра обещала да сено самое лучшее. Напрасно. Ушла моя Крапушка, только хвостом белым на прощание махнула. Видимо, решила вторично одичать, в мустанги вольные подалась. Эх, Крапушка, Крапушка... А как бы мы могли с тобой дружить, как бы по лесам-полям скакали, псов боярских выбегивали, с Даном да Пересветом окрестности объезжали. Да видно воля тебе дороже конюшни боярской. Что ж, беги тогда, беги, милая, да счастлива будь.