Вот тут-то у меня мысль моя смутная и прояснилась: точно, нянька же тогда сказала «когда его принесли». Уже давно могла сама догадаться, что Дан — приёмный. И недолюбливают его многие (кто-то даже, вон, ненавидит), и пиетета никакого. Про мать, опять же, ни слова, ни звука, ни намёка... Ну, это ладно, мало ли какие семейные тайны бывают.

В общем, взял на себя ответственность Пересвет и несёт её честно, но без души. Так я заключила из Никшиных слов. Это многое объясняло. И сорники для меня стали как-то реальнее, что ли. А может просто перебдеть решила, чем недобдеть. Мало ли, во что я верю. Главное — во что верят тут они. Они отсюда, а я-то нет. Так что, Нечаева (это всё ещё я), смирись и прими, как есть. И не зли работодателя. Вон, лично теперь по окрестностям мотается — присматривает, видимо. Хотя я, где-то в глубине души, надеялась, что это он из-за красоты моей неземной то и дело где-то рядом возникает. А он вот. Разочарованьице, что уж. Эх...

Вскоре мне пришлось убедиться, что вляпалась я во все местные интриги по самое, по самое.

В тот день мы с Серым вернулись поздно: кроме как в поле, по краю леса прошлись. Ну так, на всякий случай. Да и что мы всё в поле да в городе. Разнообразие никому ещё не вредило. Наверное.

Так уж повелось, что Серый до сих пор жил в клетке. Раньше так было всем спокойнее и безопаснее. Да и потом ничего менять не стали. Собаки на псарне рабочие — им что волк, что полуволк... Там многие на такого зверя ходили! Что им метис. Вон, про Люшу Заяц рассказывал: она в молодости против медведя становилась в одиночку, ну это дурная была, конечно.

В общем, устоявшийся уклад мы нарушать не стали. Собаки в своих загонах, Серый — в клетке, ближе к караульным.

И вот вваливаемся мы с Серым на псарню, уставшие, замёрзшие, но страшно довольные. Полуволк почуял опасность первым, замер на пороге и глухо зарычал, страшно, утробно.

— Эй! Ты че... — я не договорила.

Все загоны были открыты, и нам навстречу медленно-медленно выходила вся свора. Молча.

Это было самое страшное — молчание. Это значило, что собаки собирались не просто напасть, не загнать, не напугать — они шли убивать.

Я стала между ними и полуволком. Была ещё надежда, что их цель только он один. Но, кажется, я ошибалась. Самое скверное, что меня собаки меня вряд ли бы послушались — я же не Никша и даже не Заяц. Это караульные полюбили меня, как родную мамочку, и признали главной су... Главной меня признали. А эти... Не уверена. Ладно, будем брать голосом и силой воли. Как всегда.

— Назад! — заревела я. — Назад, сказала!

Ой, а что это у нас такое бумкнуло? А это моя самооценка упала. Эти псины даже ухом не повели. Ни одна не дрогнула.

— Я кому сказала? Назад! Место!

Как шли, так и не останавливались. Медленно-медленно, не отводя взгляда. А вот это странно. И этот зеленоватый огонь в глазах... Ерунда какая-то.

Я хлестнула перед собой поводком Серого. Ближайшая ко мне борзая на мгновение сбилась с шага, но тут же вернулась.

Полуволк рычал всё громче, но увы, в его рыке уже проскальзывал страх. Да что там, я сама что-то струхнула.

Больше всего меня смущало, что было совершенно непонятно, кто у них тут главный, кто заправляет этим нападением. А ведь шли все: и молодые, и взрослые, и щенки, и даже их кормящие матери. Наверное, только Люшки не было — слишком старая. Если справлюсь с вожаком, разбегутся остальные. Но кто же вожак?

— Назад! Я сказала, назад!

Но отступать пришлось мне самой. Собаки подходили слишком близко.

— Назад!

Медленно отступить, вытолкнуть Серого, потом самой быстро выскочить и захлопнуть дверь. Таков был план.

— Ты чего это раскричалась, псарыня Яр... — насмешливый голос боярина оборвался на полуслове. — Это что такое происходит?

— Не знаю, — шёпотом ответила я и упёрлась спиной в Пересвета. Полуволк неожиданно оказался рядом.

— А ну отойди!

Всё случилось очень быстро и очень внезапно. Одновременно с боярином, но через другую дверь, на псарню зашёл Никша. И тоже не понял ничего в происходящем. Зато у него была плётка.

— А ну пшли! — рявкнул он не хуже меня. Вот только и на родного псаря своре было глубоко начхать.

Собаки зло огрызались, но даже под ударами плети продолжали идти на меня и Серого. Я пыталась вытолкнуть боярина — сами разберёмся, работа у нас такая. Следом за Никшей появились Хныш и Заяц, на них тоже никто из собак внимания не обратил. А ведь Заяц гончака за хвост ухватил — тот только воздух у руки клацнул и снова вперёд пошёл.

Ох, мамочки!

Пересвет, наконец, оттолкнул меня в сторону. Серый завизжал — я ему на лапу наступила. Свора, игнорируя боярина, ринулась на нас двоих, но у него в руках откуда-то взялась палка, и первый же из псов отлетел назад.

Что тут началось! Серый взревел, я заорала. Все заорали. Лай, рык, крик, свист плетей, глухие удары. Там вообще было не разобрать, кто кого кусает, бьёт, оттаскивает. Ужас! Собаки пёрли на нас как сумасшедшие.

— Да они заклятые! — услышала я в этой кутерьме голос Зайца. — У них глаза зелёные!

Не показалось мне, значит.

Как-то так вышло, что в итоге свора зажала всех нас в одном углу: и псарей, и боярина, и нас с полуволком. Лично меня дополнительно зажал ещё и Пересвет — собой прикрывал. Меня! Да я лучше него в этом понимаю! Понимала. До сегодняшнего дня.

Нам приходил конец. Сейчас загрызут и всё.

Спасла нас всех, как ни странно, Люшенька. Старенькая борзая вышла из какого-то уголка и встала между нами и сворой. Вот тогда-то я полностью и безоговорочно поверила во все истории про неё, которые рассказывал Заяц. Боже мой, да Люша могла на дракона в одиночестве ходить! Она выпрямилась и словно увеличилась в три раза. Рык Люши был страшнее рёва того самого гипотетического дракона и пробирал не то что до костей — каждую молекулу сотрясал.

Собаки остановились. Зелёный огонь в глазах немного потух, но не исчез. Хныш неосторожно шевельнулся и всё — враг снова в пути. Люша снова зарычала. Уже тише, но от этого было ещё жутче. Потому что был уже не звук, это было ближе к инфразвуку. Свора замерла.

Шаг вперёд. Его сделала старая борзая. Шагнула и будто подросла ещё немного.

Шаг назад. Собаки шагнули разом и немного пригнули головы.

Шаг вперёд. Шаг назад. Шаг вперёд. Шаг назад.

Люша оттесняла от нас свору, и свора покорно отступала. Зелёный огонь стихал и растворялся в карих, жёлтых и ещё голубых глазах. Мы стояли, боясь пошевелиться. Только я мялась на месте: широкая спина боярина закрывала весь обзор и я присела, чтобы увидеть хоть что-то из-под его локтя.

Собаки разбрелись по местам, по загонам. Было слышно, как они устало укладываются, вздыхают, поскуливают. Люшенька, проводив последнего пса взглядом, снова скукожилась, осела, замела хвостом, застенчиво улыбаясь и щуря слепые глаза. Заяц подхватил её на руки и отнёс в её уголок, приговаривая, что отныне лучшие кусочки — её, что она самая лучшая, самая смелая собака. Я подписывалась под каждым словом.

Удивительно, и Никша после сам этому поражался, но ни одна из нападавших собак не пострадала. Вообще. А отбивались мы неслабо — жизнь же на кону была. Ни хромых, ни покусанных, ни клочка шерсти, кроме как у Серого вырванных. На утро все собаки, включая щенков и кормящих матерей, были, что называется, бодры, веселы. Диво дивное, что и говорить.

Другим повезло меньше. Псари отделались лёгкими покусами: не они же целью были, да и инструмент в руках дело решил. Боярину досталось, примерно, как и мне — а вот не надо было лезть прикрывать, вообще бы цел остался. Кто неблагодарный? Я?! Да я это так, от нервов. Глянула на свои руки и... Не то, чтобы меня раньше не кусали — кусали, конечно, — но убивать не собирались, это точно. Глянула я на свои руки, и всё как-то зарябило, помутнело, словно занавесочка кружевная перед глазами опустилась, а за той занавесочкой — ночь.