Так при негласной поддержке боярского псаря и молчаливой благодарности его помощников Хныша и Зайца — до моего появления с полуволком приходилось возиться им — у меня появился вполне себе легальный доступ на псарню. Жизнь, кажется, начинала налаживаться.

А потом произошли события, которые окончательно укрепили меня в мысли, что из терема мне надо валить. И как можно скорее.

Заметив, что я приободрилась и повеселела, стерва-ключница совсем озверела. Может, она видела, как я ходила на псарню? Не знаю. Во всяком случае, Малуша сделала так, что никакого продыха у меня почти не было. Я не то, что до красавца-боярина, я до Колояра добраться не могла - издали только видела, а подойти... Только шаг в сторону, как летит цепная тётка с воплями про ленивую дуру. В иной день я буквально не видела дневного света — в тереме всё шуршала.

Однажды я встретила на подходах к горнице боярина незнакомую девицу. Нет, сначала я встретила самодвижущуюся перину с подушками наверху, а уже потом разглядела за ней невысокую такую девушку, тоненькую, как былиночка, остроглазую, на полевую мышку похожую. Как она это всё тащила? Я дева крепкая — и то усилия прилагала, когда перины взбивала, а тут — вот.

— Давай помогу, — сказала я и подхватила перину снизу. Девица испуганно пискнула, уронила всю свою ношу целиком мне на руки и шасть — убежала.

Странная какая-то. Что ж, значит, сама боярину отнесу. Заодно, кстати, разговор насчёт псарни заведу. Ну не дурак же этот Пересвет, хоть и красивый, ясно же, что с собаками у меня лучше получается, чем с хозяйством.

А перина, и правда, какая-то тяжеленная была. И пахло от неё странно. Эй! Травами какими-то или маслами, а не... Просто запах был тяжёлый, душный. Как боярин на этом спит? Ну, это его дело.

Встряхнула я перину, расправила, а из неё как что-то выпадет! Штуковина, похожая на змею из травы. Я от неожиданности ка-а-а-ак заору! Дверь распахнулась, и на мой крик вбежал сам Пересвет. Травяная змея ожила и ка-а-а-ак ринется на него. Я ещё громче орать. Пересвет змею ножом пополам перерубил, а она всё живая, всё ползёт. Тут и Колояр уже подоспел — на него змея ноль эмоций. Он её хвать, обе половины, замотал во что под руку попалось и унёс. Пересвету крикнул с места не сходить и ничего больше не трогать.

А боярин и не трогал, хотя, судя по всему, очень хотел потрогать меня за горло. А я-то тут ни причём! Хотела про девицу сказать — не успела. Колояр вернулся и давай ножом в подушки тыкать. Видно, что-то и там нашёл, потому что и к ним боярина не подпустил.

А там и Малуша подоспела. Окинула взглядом поле боя, меня заметила — я думала, её удар хватит, такое лицо она скривила. Как завизжит:

— Ах ты, мерзавка, ах ты стервь подорожная! Да что б ты провалилась, чтоб тебя кикимора придавила!

И орёт, и орёт. А потом выхватила то ли из рукава, то ли... Я не знаю, откуда. Хлыстик выхватила. И как давай меня им охаживать! Я от неожиданности даже забыла сопротивляться. Да там и боярин с Колояром на месте застыли. А ключница всё гнала меня, гнала прочь из горницы. Думала, убьёт. Потом меня кто-то схватил под белы рученьки и в подвал кинул. Там я и рыдала от боли, обиды и страха, пока не обессилела и не забылась сном.

***

Я не проснулась, я очнулась. Напротив сидел Колояр, суровый, строгий — мне ещё больше не по себе стало и ещё обиднее.

— Ну, сказывай, беспамятная, где сорниц взяла. Али сама плела?

— Со... Сорниц? Я вообще ничего не знаю. Я сама испугалась. Что это вообще такое было? Почему трава сама ползла? Это колдовство какое-то или что?

Как я сейчас хотела домой! Да вообще хоть куда-нибудь, где нормально, где привычно, где понятно более или менее.

Колояр оглядел меня с явным сомнением и зло усмехнулся:

— Ладно брешешь. Не знает она. Ты ж сама это всё в опочивальню и принесла. Или скажешь нет?

— Да мне перину эту девица какая-то бросила. Я ей помочь хотела, а она запищала и сбежала.

— Что за девица? — насторожился Колояр.

— Да я не знаю, первый раз видела. Маленькая такая, на мышку похожая. Новенькая, наверное.

Глаза сузил до щёлочек, встал и вышел стремительно.

Я повела плечами и чуть не завопила — больно. Отвратная тётка лупила со знанием дела и от души, если она у такой заразы может быть.

Колояр вернулся спустя -дцать моих попыток подняться. Технически я уже стояла на ногах: колени тоже ноги. И на руках. На четвереньках, в общем. На большее меня не хватило.

— Ты чего вскочила? Лежи, я тебе знахарку позвал.

— С-с-спасибо, — выдавила я, — я уж так как-нибудь....

Хмыкнул, мол, дело твоё, и снова сел напротив.

— Правду говоришь про девку-мышку. Другие её тоже видели. Только вот пропала она, никто не видел, куда побежала, где скрылась...

— Угу, извинения приняты, — поморщилась я и завалилась набок — тяжеловато на четвереньках долго стоять.

Колояр охнул, рванувшись ко мне, но, видя, что я, вроде как, в порядке, почти добродушно усмехнулся:

— Что ты за девка такая? Нраву дикого, говоришь чудно, ничего не умеешь... Откуда только взялась такая?

— Там, где была, умерла уже, наверное, — буркнула я и вдруг разревелась. Громко, отчаянно, некрасиво. Орала в сено и тряпьё, на котором лежала, колотила кулаками по земле, а боль от Малушиных ударов только подстёгивала. Успокоилась под осторожные прикосновения знахарки и ласковое её бормотание.

Дело, выражаясь по-нашему, по-современному (мне), замяли. Девчонку ту так и не нашли, Малуша никакого наказания за жестокое обращение с персоналом не понесла, меня оставили в тереме. Правда, ключнице всё-таки что-то да сказано было — меня она теперь обходила, все распоряжения через других девушек передавались. И на том спасибо. И к полуволку я теперь ходила вполне законно — откуп для невинно пострадавшей, видимо.

А потом случилась ещё вот что.

В одну из ночей в городе потравили почти всех дворовых собак. И на боярском дворе тоже. Странная вышла история. Если это было ворьё, то непонятно, за чем лезли — если у кого что и украли, то ерунду всякую, ничего ценного по местным меркам. Ну и вряд ли у них тут идейные догхантеры водятся... Город гудел, слухи ходили один другого хлеще. На Хныше лица не было — он караульными собаками у боярина занимался. Псы были огромные, страшные, но с ним — как щенки ласковые. И я не выдержала.

— Определи меня на псарню, дядя Колояр, — я собиралась вести деловой и серьёзный разговор, но в итоге взмолилась.

— О как! Племянница нежданная нашлась. А чего так?

— Да я по хозяйству никак, я с собаками лучше управляюсь. Вот спроси у Никши, он подтвердит — я полуволка почти приручила.

К разговору я готовилась, аргументы были убойные, но, конечно же, сбилась и вывалила на несчастного мужика всё разом — чему научить могу и собак, и людей, какие порядки новые завести можно. Колояр только и успевал, что хмыкать, удивляться да головой качать. Но разрешение я получила! Ура!

***

Никша сперва, конечно же, недоволен был — ему казалось, что я в его вотчину полезла. Пакостить не стал, но по мелочам трудности создавал. Пришлось договариваться.

— Я, Никша, в дела охотничьи соваться даже не подумаю, за это не бойся — ничего в этом не понимаю. Но что касается сторожевых собак — это теперь моё дело. Я этому знаешь, сколько училась? Да и тебе самому проще будет.

Согласился, не дурак же. Помощников мы с ним тоже, в итоге, поделили. Заяц с Никшей остался, а Хныш... С этим тоже побороться пришлось. Но тут я тоже не уступила. Как тут у вас принято, уже делали — результат налицо. Теперь по-моему будет. Так-то!

Ну и устроила я им тут! Ох и развернулась! К исходу осени по струнке у меня и караульные ходили, и собаки. Общее послушание прошли, на защиту ставить начала. Но первое, с чем бороться стала, так это с привычкой подбирать всякую съедобную дрянь. И из чужих рук ничего не брать, а чужими считались все, кто не я, не Хныш, не караульный, за которым собака закреплена, и не боярин Пересвет. В итоге, когда вскоре после первого снега на боярский двор снова полезли какие-то лиходеи, их ждал огромный сюрприз — полностью игнорирующие лучшие куски съестного, собаки, молчаливые, яростные и стремительные. А Колояр получил трофей — несколько обрывков серо-зелёного тряпья и одно испуганного воришку. Вожак караульных собак — здоровенный лохматый кобель ростом с пони — прижал его к земле лапой и время от времени молча улыбался в лицо несчастному.