— Как так? — удивились и боярин, и Колояр.

— Ну... Как зовут помню, а больше ничего не помню, — главное врать поубедительнее.

— Ладно... Допустим. А что в поле с бояричем делала?

— Ну... Это... Там собака бежала на меня, я и крикнула. Она и легла. А там мальчик этот... Ваш. Боится. Я и говорю, проводить, мол, тебя? Он кивает. Я и повела.

— А что за собака? — уточнил боярин.

— Да вот такая, — я было подняла руку, чтобы жестами описать, какая там собака была, и обнаружила, что всё ещё держу ремень с несчастным полуволком на другом его конце.

Полуволк робко заскулил, и мы, все трое, удивлённо на него воззрились. Ладно боярин, а мы-то с Колояром как могли про животину забыть? Это всё от нервов, думаю. И от беспокойства за юное поколение.

Боярин посуровел, хотя куда уж дальше.

— Значит, опять боярич в лес убёг? — спросил он моего провожатого. Тот понурил голову. — А пёс, значит, опять за ним пошёл?

Колояр снова ничего не ответил. Боярин прошёлся туда-сюда по горнице (всё-таки, это так называется), задумавшись, глянул на меня, как споткнулся взглядом.

— Девицу к Малуше отведи, пусть присмотрит, к делу приставит. Не гнать же её такую, беспамятную. И возвращайся — разговор есть.

— А полуволка куда, господин боярин? — пискнула я.

Боярин прищурился:

— А ты почём знаешь, что это полуволк, а не волк или пёс волчьей масти?

Помни, Славка, сожгут за ведьмовство! Не суйся, куда не надо.

— Да как-то показалось так. Может и не полуволк он...

— Полуволк, права ты. На псарню его отведут и привяжут покрепче, чтоб не сбегал боле. А ты ступай да оденься, что ли... Полунагая скачешь тут... Без исподнего, — божечки, когда он усмехается, то ещё краше становится, хотя шутка про «полу-» дурацкая.

***

Пристроили меня под начало ключницы Малуши. Что тут сказать? В принципе, я считала себя неплохой хозяйкой: квартира грязью не зарастала, готовить вполне себе получалось — не прям курочка-хлопотушка, но не хуже многих. Но не здесь, не здесь... Оказалось, что я безнадёжно избалована благами цивилизации — горячей водой и мылом, к примеру. И пылесосом. И стиральной машиной. Хотя, вообще, мне ещё повезло, что я летом тут очутилась — стирать бельё в летней реке куда приятнее, чем в проруби. Девчонки местные, то есть, девушки сенные, надо мной всё хихикали, хоть и помогали понемногу. А вот Малуша...

Малуша меня невзлюбила изначально. Только Колояр меня ей пред очи представил, как она скривилась. Сначала я подумала, что это из-за неприличного, в местных реалиях, внешнего вида. Потом — что из-за криворукости. Но, как показало время, Малуше я не нравилась в принципе.

С непривычки болели руки - я стёрла их до мозолей, — спина, ноги подкашивались. И это при том, что к нагрузкам мне не привыкать — я по целому дню на ногах и на свежем воздухе с собаками и их хозяевами. А там, знаете ли, всякое бывает.

А ещё сарафан этот. Нет, я ничего не говорю — это очень красиво и, если привыкнуть, наверное, удобно. Но я не привыкла! Путалась в подоле и нижней рубашке, но даже это ладно. А вот отсутствие привычных предметов нижнего белья... Своё, родненькое, едва удалось спасти — Малуша его сжечь хотела. Припрятала до лучших времён — запасного-то нет. Обходилась так, хоть и... Ой, ну не знаю, ну неудобно мне было так ходить. Я себя и так беззащитной чувствовала, а тут как последний бастион, как шпингалет на двери в комнату. И поддувало иногда.

В общем, не вышло из меня хорошей сенной девки. А ещё я не умею шить, вышивать, низать бисер, плести кружево, ткать, прясть, вязать и ещё кучу всякого женского не умею. Руки у меня низковато расположены, не из плеч растут, в этом смысле. По ночам я сворачивалась в клубочек на сундуке, который мне выделили вместо кровати, и тихонечко плакала в колени. И так паршиво и страшно, и не понятно, как из этого всего выбираться — и выберусь ли вообще! — так ещё и орут, то плетьми, то крапивой угрожают. А уж про тычки, щипки и злобное шипение я вообще молчу.

Однажды я заблудилась во дворе. А может и не заблудилась, а просто интуитивно пошла туда, где мне было бы хорошо и привычно — на псарню. Эх! Сюда бы мне. Собаки у боярина хороши. Тут тебе и борзые, и гончие. И лайки, и волкодавы. Каких-то я узнала — и в наше время, в нашем мире они выглядят почти так же, а про других узнала бы с удовольствием.

Прошлась я туда-сюда, улыбаюсь как дура. Лай, вой — ну я ж чужая, всё правильно. Прикрикнула пару раз — поутихли немного, поняли про меня правильно, почувствовали. Я даже плечи расправила, духом воспряла. Решено: попрошусь у боярина сюда перейти. Здесь от меня больше пользы будет. А аргументы я найду — в конце концов, ситуация с полуволком должна же на что-то намекать.

Кстати, о полуволке. Бедолага сидел в клетке, поодаль от остальных собак. Грустный, тихий. Правда, когда я сделала шаг к нему, оскалился и зарычал.

— Ты чего это, серый? — спросила я. — Не узнал?

По глазам было видно, что узнал, но не обрадовался. Впрочем, и скалиться перестал. Только следил за мной настороженно жёлтыми глазами. Потом печально вздохнул и отвернулся.

Я осторожно присела рядом с клеткой, не очень близко. Послушание полуволка при первой встрече могло быть разовой акцией и даже случайностью, лучше не напирать. Я старалась не буравить его взглядом, чтобы не беспокоить, но всё равно заметила, как серая спина потихоньку расслабилась, ухо сонно замерло на месте — полуволк заснул. Я бы посидела ещё, но яростный вопль Малуши: «Где эта...?!» — дальше там было неразборчиво, но понятно, что про меня. Вообще-то меня на кухню послали.

С того дня я старалась, когда только представлялась возможность, зайти к полуволку. Он встречал меня всё спокойнее и даже, вроде, благосклоннее. Да и собаки привыкали понемногу. Вот только один вопрос меня интересовал: за всё это время я никого из людей на псарне не встретила. Неужели у боярина нет псаря? Ха! Ну тогда им со мной страшно повезло.

***

Псарь, таки, был. Я, как обычно, сидела у клетки полуволка, подкидывала ему кусочки курицы — дружбу налаживала. И даже не заметила, как почти неуловимо изменилось настроение собак. Лёгкая настороженность сменилась радостным оживлением.

— Сидишь? — спросил меня кто-то из-за спины.

Полуволк глухо заворчал и отодвинулся вглубь клетки. Я обернулась: невысокий, но крепкий дядечка лет пятидесяти, или около того, смотрел на меня с хитрой усмешкой.

— Ну как, псинка-то приручается?

Я пожала плечами:

— Понемногу. А...

Дальше я ничего сказать не успела, потому что дядечка резко схватил меня за плечо и замахнулся. Полуволк взревел и кинулся на клетку — меня, что ли, защищать? Ух-ты... Дядечка рассмеялся, отпустил меня и погрозил полуволку:

— Но-но, ты мне ужо смотри... Бросается он, — потом повернулся ко мне. — Ты не серчай, девка, проверить хотел. Зверь-то к себе никого особо не пускает. Только вот боярича… да тебя.

Нового моего знакомого звали Никша, и был он боярским псарём. А что я его не заметила раньше, так я вообще очень внимательная. В кавычках. Никша меня ещё в первый раз заметил, просто лезть не стал — слухи о том, что я полуволка на ремне привела, разбежались быстро. Вот ему и интересно стало.

Хороший он оказался дядька, Никша этот, не злой. Коллега мой, в общем-то.

— Тебя-то как звать? Говорят ты не помнишь ничего.

— Имя помню, — вздохнула я. — Ярослава.

Хотя, стараниями Малуши, я начинала привыкать к прозванию «Эй, ты!».

— Ярка, значит...

— Слава, — ощетинилась я почти как полуволк.

Имя-то у меня красивое. Только дураков вокруг многовато было. Шуточка эта идиотская «Парочка — баран да ярочка» преследовала меня долго и бесила страшно. Потому что, вдобавок ко всему, был у меня одноклассник, он же друг, он же любовь моя первая — Серёжка Баранов. Ну понятно, да? Оба мы эту шуточку не любили.

— Слава так Слава. Ишь, гордая какая, — довольно усмехнулся в усы Никша. — Ты к зверюшке-то приходи. И ему хорошо, и тебе, я смотрю, радость.