— Идёмте, — говорю, — одеваться буду.

Самой неудобно и неприлично, раз уж я вся такая боярыня теперь. Забыли про псарыню, пусть Хныш теперь сам со всем разбирается, я его самому основному научила, Серый тоже не тот обалдуй, что раньше. Так что... Всё, в общем. Роток на замок, руки в... Может даже вышивать научусь.

Вышла боярина переменами в жене порадовать, а его нет. Уехали они с Колояром куда-то. Ладно.

Позавтракала, прошлась по двору, посидела в светлице, на урок к Дану заглянула, за успехи на ниве учёбы по голове погладила, чем мальчишку удивила безмерно. Скучно. Чем вообще боярская жена должна заниматься? К стряпухе решила не соваться — она тётка резкая, похлеще меня прежней. Девок сенных гонять тоже не стала: правило «если работает — не лезь» я знаю. Пошла к Нае, чтобы она меня вышивать научила. Та глянула на меня странно, отговорилась тем, что занята сейчас по Колоярову приказу. Права качать не стала — я же теперь другая, разумная и вообще. Решила к Дану вернуться — поучусь заодно. А тут жалобщики: рассуди, мол, боярыня-матушка.

— Нет, — говорю, — приедет боярин, боярин вас и рассудит. А мне некогда.

Те чуть на колени не падают. Мол, заступись, Ярослава Нечаевна, за дочерей наших да за правду со справедливостью.

Ох, ну я пыталась... Но раз дочери страдают, то выслушаю.

Дело было возмутительное, но довольно банальное. Просватали девицу. Приданое готово, вено выплачено, свадьбу вот-вот играть. А жених вдруг упёрся: на другой, мол, жениться хочу. То ли на улице где встретил, то ли на посиделках углядел. Мать было за кнут — поучить безголового — а потом жалко стало: сыночек же, единственный же. Разругалась насмерть с несостоявшимися родственниками и заслала сватов к той, другой. А та тоже уже просватана. По доброй воле, взаимному согласию сторон и большой любви. И, что примечательно, просватана за одного из боярских дружинников, тех, что с ним к князю ездили, и, как я потом узнала, один из тех, кто в холодной сидел за попытку освободить боярина. Ей этот новый ухажёр вовсе не надобен, глаза б не видели. Да и, по отзывам окружающих, так себе человек — лентяй, пустобрёх и мамина корзиночка. О чём там первая невеста думала — не знаю, но это её выбор или её родителей.

В общем, одной невесте позор и насмешки, и второй тоже. Корзиночка с мамашей осаду новой невесты ведут да от прежней отлаиваются. А тут и жених-дружинник вернулся. Физиономию корзиночке поправил, за что мамаша, вдовица, кстати, теперь тоже с жалобой пришла. Просто родственники невест ко мне раньше успели.

Ох... И помочь советом мне некому. Сейчас же опять наворочу, потом будет Пересвет соболей своих хмурить да лазерами в меня метать. Но уж так просят, так умоляют люди. Ладно.

Так присудила. Корзиночке от второй невесты отстать под угрозой кнута и выплатить компенсацию за моральные страдания в размере... Это потом Колояр скажет, в каком. Первой невесте остаётся её приданое и вено, опять же, как компенсация. Если женишок решить обратно вернуться да о свадьбе заговаривать, будет новое вено платить.

— Ох, разорение! Ох, позор! — вопила мамаша-вдовица, небедная, кстати. — Да за что несправедливость такая?

— Думать надо было, прежде чем просватанной невесте сватов засылать, блажи сыновней потакать. Словом да рукой материнской убедила бы, что не дело это — девиц на позор выставлять, осталась бы при своём. А так оба виновны, — отрезала я.

— Ох, несчастье! Ох, разорение! А увечья-то! За увечья кто отвечать будет? Ох, избили, ох, покалечили!

Покалеченная корзиночка сиял ярко-фиолетовым фонарём, багровым носом и болезненно морщился, когда шевелился, видимо, рёбра ему тоже намяли. Впрочем, ясно было, что его просто поучили немного. Уж какие кулачищщи у боярских дружинников, я видела, у этого в частности, вон, стоит позади всех со смущённым видом. Хотел бы покалечить, покалечил бы. А это так.

Нет уж, это я на себя не возьму.

— А со своим человеком боярин сам разбираться будет. Он и решение примет.

Смотрю, а в сторонке сам Пересвет с Колояром стоят, слушают. На челе боярском тучи грозовые, лазеры заряжаются на глазах. Колояр вздыхает и головой качает. Эх, будет мне сейчас разнос, кажется.

Вдовица боярина тоже заметила, заголосила ещё громче. Подошёл Пересвет, глянул грозно. Я глаза долу и жду, что будет.

А мамаша ущемлённая ещё громче завела про позор да разорение. Боярин рукой повёл — умолкла тётка. А он меня спрашивает:

— Что же ты, боярыня, воину моему наказание не назначаешь?

Посмотрела я в глаза ему и ответила твёрдо:

— Так нет моей власти над ним. Твоё это решение, Пересвет. Да и по совести, не за что его наказывать. Не для забавы, не ради куража он в драку полез — за честь девичью вступился, за невесту свою. Смолчал бы он да не сделал ничего, какая опора и защита из него, как ему жизнь твою доверять я смогла бы? А назначь я наказание строгое ему за дело верное, как он бы мог после мне доверять, на меня оставлять семью свою, когда с тобой в отъезде будет?

Прищурился боярин да долгим взглядом меня одарил.

— Эк далеко ты зришь, Ярослава-боярыня, — молвил задумчиво и к жалобщикам повернулся:

— Как рассудила боярыня, так и будет. По уму мне её решение да по сердцу. А тебе, — обратился он к дружиннику, — наказание сам назначу. Буде ты и прав, только увечья наносить люду городскому тоже не дело.

Выдохнула я. Видела, как улыбался довольно Колояр. Жалобщики ушли, ворча. Но это ж теперь не только моё решение, это самого боярина воля. Я тоже ушла, пусть дальше сами разбираются. Уже позже Колояр сказал мне, что ни одно из принятых мной в отсутствие боярина решений, Пересвет не отменил. Посмеялся, кое-где уточнил и подправил, но всё оставил как есть. Хоть что-то. Видно, не так уж я плоха.

***

Мне начало казаться, что налаживается моя семейная жизнь.

Я вела себя смирно, никуда не лезла, не скандалила с восставшей из своих зимних хворей Малушей — вместо меня отлично справлялись Ная и Арина Родионовна, Ненила, то есть. Иногда выслушивала жалобщиков, но за решением отправляла к боярину (с ненавязчивыми рекомендациями, конечно). не рвалась за пределы города да и вообще со двора уходила редко — весна же, я понимаю, сорники и всё такое. Чаще вообще сидела в своей светлице и пыталась вышивать. Ладно, путала нитки, ругательски ругалась шёпотом и колола пальцы. Только б от столбняка тут не помереть.

Самым сложным было не ходить на псарню. Серого-то я потихоньку гоняла, но так, для порядка. У него сейчас другая задача была — Дана охранять и бдить, не появится ли желание почихать по-новой. То есть, не появятся ли свежие следы сорников в тереме.

Я думала, все будут довольны переменами во мне. Сначала, конечно, нервничал народ, особенно Пересвет с Колояром, а потом вроде расслабились. Так я думала. Но нет. Вскоре я стала то и дело ловить на себе странные взгляды. Сначала решила, что опять где-то не так себя повела, по-старому. Так нет, вроде...

Сначала пришёл Никша.

— Помощь твоя нужна, боярыня-матушка. Собаки молодые от рук отбиваться стали. Не справляется Хныш.

— Ну что ты, Никша, — кротко улыбнулась я, — справится он. Всё умеет, всё знает. Ты только помоги ему немного.

Ушёл.

Потом Колояр какие-то странные круги подле меня описывать начал, вопросы задавать, которые, вообще-то, в ведении боярина были, не моём. Потом интересоваться начал, не приболела ли я. Что за дурацкий вопрос? Какие там симптомы у столбняка, кстати?

Закончилось всё тем, что заявился в утром в мою опочивальню сам Пересвет. Сел на постель, меня перед собой поставил и спрашивает:

— Здорова ли ты, жена моя? Не одолела ли тебя хворь какая?

Чего им моё здоровье покоя не даёт?

— Да нет, — говорю, — здорова.

Прищурился.

— А не снедает ли тебя, боярыня, тоска, али беда с тобою приключилась?

— Хорошо всё, не жалуюсь.

— Да вижу, что не жалуешься, — потянул за руку настойчиво, на колено усадил. — Только боязно мне на тебя, тихую такую, смотреть. А ну как чего удумала?