— Повезло тебе, боярин. Люди твои верно всё сделали — рану прижгли, чтобы яд замедлить. И боярыню свою благодари. Кабы она не заставила тебя ко мне привезти, и прижигание бы не спасло — не было б тебя уже. — Маринка, довольная осмотром, отступила в сторону и протянула Пересвету рубашку:

— Оденься, себя ещё поберечь надо. От света солнечного — особенно. Бабка говорила, будто под солнцем сорники крепче, а яд их опаснее.

А сама искоса на меня глянула и едва глаза не закатила, вроде сказать хотела: «Ревновать? Ко мне? Ну ты, Славка...»

И Шурка, будто поняла всё, захихикала да отпустила пару скрипов покрепче. Вот соболя-то вверх сиганули от неожиданности.

***

Ещё пара дней ушла на то, чтобы Пересвет окончательно в себя пришёл. И чтобы Марина убедилась, что зелёная сетка вновь не проявится.

Я ходила за Пересветом хвостом, всё старалась ухватить его за руку или хотя бы просто прикоснуться. Ночень с Серым глумливо ухмылялись, ведьма вздыхала и закатывала глаза. А что? Я мужа, между прочим, чуть не потеряла! Он меня спас, подставился под шипы сорниковы. И вообще... Понятно? И ему моё внимание нравилось, хоть и удивляло немного. Но нравилось!

Итак, боярин окреп, и отложенные на время вопросы снова заявили о себе. Где теперь наш Дан? Как его искать и где?

Мы знали одно — искать надо. Поэтому отправили Серого с письмом к Колояру. Мол, всё хорошо, Пересвет жив и здоров, скоро будем. Снаряди, мол, телегу со всем необходимым — это Маринке в благодарность — да меч передай с возницей.

Я хотела ещё, чтобы Серый на словах передал всё, что случилось: так ведь удобнее — пусть бы и тиун наш был в тайну полуволка посвящён, — но Пересвет отрезал:

— Не надо.

— Это же дядюшка! Ты, что же, ему не веришь? — удивилась я и даже возмутилась.

— Верю. Но не надо. Пусть всё, как есть, остаётся пока.

И, что характерно, Серый был с ним согласен.

— Вдруг подслушает кто? Пусть и не сорники. Пёс говорящий — такое быстро разнесут. А так... При мне стесняться никто не будет — зверь же глупый. Может услышу или увижу чего нового да полезного.

Такие все умные... Ладно. Правы оба — признаю.

— Ты, главное, будь осторожен, Серенький. Не нарывайся и береги себя. Ладно?

Лизнул в нос, хвостом мотнул, чихнул радостно. Ты ж полусобака моя милая!

Пока ждали Серого, Пересвет развил активную деятельность. Выспросил у Марины всё, что она знала о сорниках. Причём, вот ведь... муж выспрашивал без меня. Секретничал с Ноченем — тут уже мы обе с ведьмой хмыкали обиженно. Обошёл всё вокруг избушки, осмотрел места, где Марина с бабкой сорниц жгли. Что-то там себе думал, что-то прикидывал, а когда я пыталась выспросить о планах дальнейших, гладил по голове ласково, целовал то в висок, то в макушку и велел не беспокоиться. Вот кто так делает? Что-то у меня подозрение такое было, что вот как раз меня в планах его и не было. Надо говорить, что я не ошиблась? Нет, это и так ясно.

Я, совершенно случайно, отыгралась иначе.

Серый вернулся, когда я в полном одиночестве бродила по двору, пока муж мой ненаглядный с подруженькой новой секреты свои секретничали. Заразы. Вот просто Пересвет знал, какие вопросы задавать про сорников надо, а я не знала. Вот он и задавал, делал выводы какие-то, а мне не говорил, отмахивался всё.

Итак, полуволче мой родненький примчался весь какой-то встревоженный, перевозбуждённый и вообще весь в своих мыслях. Коротко сообщил, что письмо передал. Дома всё в порядке. Никто не пропал, чужих не появилось, от князя известий не было. Хныш велел передать, что на псарне всё спокойно, собаки не чихали и странно себя не вели.

И то хорошо. Но подозрительно тихо.

Я уже прикидывала, как мы с Серым вместе будем уламывать боярина взять нас с собой — ведь явно же собирался нас дома оставить, — как полуволк заявил:

— Идти мне надо, Ярослава.

— Это куда ещё? — удивилась я. Вот так мы не договаривались, между прочим.

— Меня Дан зовёт.

Та-а-ак... Вообще стоять тогда.

— Ну здрасте-пожалуйста. И куда ты без нас собрался тогда? Сейчас я Пересвета позову.

Серый встал передо мной боком, не давая пройти.

— Не надо.

— Да как не надо? Сейчас обсудим и вместе пойдём...

Он зарычал, глухо и грозно. Потом прижал уши и виновато завилял хвостом.

— Прости, Ярослава, одному мне идти надо, как мы с ним сговаривались. Дело у нас важное.

Так он это сказал, что я передумала кричать и звать мужа.

— Скажи мне, куда. Ну пожалуйста. Мне же боярина ещё уговаривать...

— К отцу моему пойдём, к Серому волку.

И всё, и молчок. Большего я от него не добилась. Только то и узнала, что Дан каким-то образом невероятным от сорников сбежал и ждёт друга закадычного в месте условленном, которое Серый тоже категорически не сдал.

— Ну, я пошёл, — сказал полуволк, боднул меня лобастой своей башкой и потрусил прочь.

Была у меня мысль его остановить. Можно было дать команду, ухватить за шкирку, привязать, в конце концов. Но... Во-первых, это было нечестно, хотя я бы от угрызений совести не умерла бы. А во-вторых, вот как обычно — случилось всё и сразу.

С диким гиканьем на двор вкатилась телега с чернявым Гавраном на передке. Позади послышались голоса Пересвета и Маринки. Невесть откуда взявшийся Ночень обнял передними лапами мою ногу и повалился на спину (вот зараза! Сапожки мои поцарапал!) Полуволк в два прыжка скрылся в кустах, как его и не было.

И что теперь мне делать?

***

Соболи то взбегали по лбу вверх, под самые кудри, то хватались за лапки у переносицы — Пересвет разглядывал телегу с её содержимым. Маринкин заказ уже сгрузили, остался только ворох сена, покрытый ковром, подушки и лёгкий, кажется, тренировочный, меч.

— Это что? — судя по интонации, боярин всё ещё надеялся, что вся эта картина ему только кажется. — Где мой конь? Где мой меч верный? Ты что привёз?

Чернявый почесал затылок.

— Так это... Что велено, то и привёз. Сказано было, что тебя поберечь надобно после раны такой, а потому доставить осторожно, будто дитя. Лошадку вот даже тихую запрягли.

Все мы дружно посмотрели на несчастное животное: соловая кобыла с ошалевшим видом пережёвывала пучок свежей весенней травы, глядя перед собой такими глазами, что становилось понятно — к тому способу передвижения, каким она прибыла сюда, жизнь её не готовила. Ей бы плестись неспешно под унылое бормотание возницы, а вовсе не гнать по дороге под весёлый посвист и крик.

Пересвет недобро прищурился.

— Ну а меч-то?

— Так зачем он? Только отпугнуть кого, рука-то слаба твоя пока что. Ежели чего, я сам справлюсь, ты не переживай, боярин.

Ведьма за нашими спинами то ли всхлипнула, то ли всхрюкнула от смеха. Я боролась с желанием повторить любимый мужнин жест — рука-лицо — и расхохотаться.

— Это Колояр велел тебя так в дорогу снарядить? — о, боярскому терпению можно было только позавидовать!

— Зачем Колояр? — Гавран то ли ещё не осознал весь масштаб трагедии, то ли осознал, но барахтался из последних сил. — Куда ему? Там бабы так разорались, что он и слова вставить не мог. Погубишь, кричат, боярина нашего. Растрясёшь. Его — тебя, то есть — ровно в зыбке доставить надобно. И никакого оружия, пока не окрепнешь.

Пересвет шумно выдохнул, скосился на нас с Маринкой, едва удерживающихся от смеха, и спросил почти обречённо:

— Но одёжу сменную-то привёз?

— Привёз, боярин, привёз. А то как же! Вон в мешке.

Пересвет развязал мешок и выразился так, что Шурка благоговейно замерла, потом повторила сказанное сначала тихонько, потом громче и громче. Вот уж кто не теряется.

В мешке лежали самые нарядные рубахи и штаны боярина. Во-первых, зачем-то несколько, во-вторых, такие, чтобы лихие люди могли издали опознать: человек богатый едет, непростой. А у нас на троих два меча, один из которых из фольги, ага.

Для меня тоже одежду прислали. Сарафан. Не мой, к тому же, ещё и узкий в груди, короткий и грязный.