Пока я радовалась успеху своих воспитанников, Колояр хмурился. А уж когда пленник впал в какой-то странный сон, то ещё и встревожился.

— Сорники это, — бросил он, и недобрый шёпот побежал по двору.

Воришку в подвал заперли и присыпали сеном. Что это у них тут творится, странное такое?

Вообще-то размышлять о местных странностях времени у меня особо не было. Если я не гоняла по двору караульных с псами, если не спорила с Хнышем о собачьем рационе — он всё по-старинке норовил кормить, то есть почти не кормить вовсе или всякими помоями - то занималась с полуволком. И что-то мне подсказывало, что это было моим самым важным делом здесь. Ну, так я это чувствовала.

Полуволк был трусоват, упрям и плохо управляем. Хотя, чего я ожидала от случайного волчьего метиса? Но я же профессионал? Да, я профессионал. Поэтому вскоре общий язык мы с Серым нашли. Я даже хотела назвать его Серёгой — в честь бывшего. Это так приятно — командовать «Серёга, ко мне!», «Серёга, лежать!», «Фу, Серёга, фу!». Красота же! Но полуволк, при всех его сложностях и недостатках, был вполне себе обучаемый и смышлёный, а Серёга Баранов... Ну такой... Баранов. Поэтому полуволк остался Серым. А Серёгой был только когда сильно тупил. Это звучало: «Та-а-а-ак, Серёга!» или «Серёга, ну твою ж то...» Как-то так.

А ещё у Серого была какая-то странная, но очень крепкая связь с бояричем. С мальчиком Данечкой.

Дан — это такое короткое у него имя, а вовсе не Даниил, как я думала — то и дело куда-нибудь сбегал. Стоило его бесчисленным нянькам моргнуть, как мальчишка словно растворялся в воздухе и обнаруживался уже где-нибудь в посаде, а то и вовсе далеко за городом. Мы с Серым лично отлавливали его у городских ворот, вытаскивали из-под телеги заезжего купца и пару раз догоняли на том самом поле, куда я попала из-под колёс дурацкого грузовика. Дан каждый раз смущённо улыбался, молчал и прятал свои тёмно-синие глаза под пушистыми ресницами.

А ещё один раз, было это примерно в середине осени, ещё до событий с пойманным воришкой, Серый сорвался с команды, рванул через весь двор, на улицу и яростным рыком замер между мальчишкой и каким-то неприметным мужичком, протягивающим Дану ярко-красного леденцового петушка на палочке. Неприметный тип успел слинять, пока я бежала к ним с воплем: «Стоять!» Но его видела не только я — здоровенный караульный, парень с бычьей шеей, тоже мужичка этого приметил. Только бегал он не так быстро, как я. Зато кричал громче. Хотя и напрасно — мужичок как в воду канул.

Ох, какими словами ругался Колояр! Я таких вообще никогда не слышала. Какой разнос был устроен всем мамкам-нянькам, всем, кто в тот момент во дворе был, всем... Всем, кто попался под руку, в общем. Даже мне прилетело. Обидно, но, с другой стороны, понять дядьку можно — боярин бы с него десять шкур спустил бы и голову оторвал.

В общем, они там все шумели, ругались, охали да причитали, а я думала. И надумала вот что.

***

Это, конечно, была огромная наглость с моей стороны. Но как хороша идея! А главное, по моему профилю.

Колояр куда-то запропастился. Я на дворе поспрашивала — никто не знал. Пришлось в терем идти, хоть и страшно не хотелось.

С того дня, как Малуша отходила меня хлыстом, я там ни разу не появилась. Не хотелось как-то. Но куда было деваться? Не то, чтоб у меня там какие-то инстинкты материнские и иже с ними проснулись, но смутное беспокойство, когда я думала о Дане, меня не отпускало.

Стоило мне только подняться на крыльцо, стоило только пройти несколько шагов в направлении приёмной, или как это у них там называлось, как на меня из-за спины разъярённой тощей курицей бросилась Малуша:

— Чего припёрласссь? Убирайссся, песссья девка, погань немытая!

Не курица — гадюка.

— И тебе доброго денёчка, добрая женщина, — оскалилась я. — Не подскажешь, как Колояра найти? Больно он мне надобен.

Ключница зашипела как спущенное колесо той клятой фуры, которая меня сюда забросила. Я-то уже знала, что ей настрого запрещено меня трогать.

— Ах ты!.. — и смолкла, глаза опустила и ретировалась как-то очень быстро.

— И на том спасибо, — сказала я, развернулась, чтобы продолжить путь туда, куда собиралась изначально, и тут же уткнулась в широкую мужскую грудь. Это был вовсе не Колояр. Это был боярин Пересвет. Здрасте, давно не виделись.

А не виделись и правда давно. Так близко, во всяком случае. С того самого гадского дня, когда травяная змея из перины выпала. Нет, ну уж совсем-то боярин не пропал, конечно. Знаю, что спрашивал он про меня, пока я после побоев отлёживалась — это мне знахарка говорила. То Колояр, то Никша проговаривались, что был, мол, боярин, спрашивал об успехах. И потом я то и дело ловила на себе его взгляд издалека, пока подопечных своих муштровала. Но вот так, чтобы говорить, нет, не доводилось.

— На что тебе Колояр? — спросил меня боярин. Я уже говорила, что голос у него очень приятный? Такой глубокий, что аж до мурашек пробирает.

— Здравствуйте, — говорю, — господин боярин Пересвет.

Он на меня так посмотрел. Вопросительно. И как рассмеётся! Ну а что? Мы этим старославянским политесам не обучены. Я, конечно, какие-то слова из сказок и фильмов знаю, но на практике применять не приходилось. А! Я ж ещё «здрав буде, боярин» знаю. Ладно, в другой раз.

— Чудная ты девка, псарыня Ярослава, — сказал боярин, отсмеявшись. Надо же, и по имени меня знает. — Что тебе от Колояра надобно? Может я сгожусь?

А так даже лучше. Уж с отцом-то такие дела решать правильнее будет.

— Я про боярича поговорить хотела. Про Дана.

Нахмурился Пересвет:

— Говори, псарыня, что такого надумала.

Тут я на него всю свою идею и вывалила.

— Раз уж Серый так хорошо Дана чует, — это я не только историю у ворот припомнила, но самую первую встречу, и ещё там по мелочи было, — то может его к бояричу и приставить, как охрану? А я обучу, как надо. И им обоим веселее будет, и вам спокойнее.

— Серый твой наполовину волк дикий. Как такому доверять можно?

— А на вторую — домашняя собака. Я уже его учу. Да, не так просто выходит, но я с такими дело имела, — тут я приврала немного. Не сама я прям работала с волкособами, но много читала и видела, на занятиях у приятеля своего часто присутствовала, чтобы опыта поднабраться. — Я смогу. И сама с ними ходить буду, пока не пойму, что Серый доверия достоин.

— Тебе-то самой довериться можно? — усмехнулся Пересвет.

Точно. Ишь, разошлась. Я же здесь чужая. Сама бы забыла, да не дают. Сникла я, но до конца не сдалась.

— Хотите, человека верного ко мне приставьте. Только мне, господин боярин, деваться отсюда некуда. Кроме терема вашего нет у меня другого дома и уже, наверное, и не будет. Если, конечно, не прогоните.

До-о-о-олгим таким взглядом окинул меня боярин. Тем самым, что и рентген, и МРТ, и КТ в одном флаконе. Как будто заглянуть хотел в такие глубины, в какие я и сама-то боюсь заглядывать. Улыбнулся глазами одними и...

— Нет. Не бывать этому. Что собак да сторожей учишь, так это хорошо. Верный караул да крепкие стены боярича надёжнее сберегут, чем полудикая псина и девка дерзкая.

— Но... — только и успела я сказать, как боярин посуровел и оборвал меня на полуслове:

— Всё сказал. Нет. Ступай, Ярослава, не мути воду.

Ну вот как, а? Пусть и караул верный, и стены крепкие, но Дан — мальчишка такой, как ручей — в любую щёлочку ускользает. Только спорить с Пересветом, что с забором — глупо и бессмысленно. А самое обидное, гнусное и противное, что, выходит, не доверяет мне боярин Пересвет, своим человеком не считает. А я-то уже расслабилась, обрадовалась — прижилась, мол, приняли меня здесь... А оно вот как.

Сидела я в псарне и рыдала, обняв за шею старенькую борзую Люшу. Охотиться она уже не могла, почти не видела и слышала плохо, но боярин настрого велел собачку беречь и холить. Вот ей, ласковой и трогательной старушеньке, я изливала все свои печали и радости. Не с полуволком же откровенничать. Он грубый и бесчувственный кобель. Он не поймёт.