А рядом ещё мужичок, и ещё. Чуть поодаль — старичок в шапке на шляпку гриба похожей. И дядька такой, будто в водорослях весь и перепонки у него между пальцев... Стоп-стоп-стоп-стоп... А дальше... Ещё мужичков мелких несколько, и женщина росточка маленького, сложения субтильного, с носиком остреньким и лохматая, как кикимо... Почему как? Ох, Нечаева! Вот так находочка, вот так... Это же домовые пропавшие, кикиморы, а с перепонками — так Водяной это. Старичок-боровичок. А вон там Леший, наверняка. Я металась от корзинки к корзинке, узнавая всё новых и новых, старых, то есть, знакомых — героев сказочных, нечисть всякую. Вот здесь девушки бледные в рубашках одних — это русалки-мавки. Вот и бабка Маринкина — нос крючком, с бородавкой — Баба-Яга, не иначе. А здесь... Ох, мамочки мои! Это же Змей Горыныч! Его корзинища самая большая. А самая яркая — у одного очень мрачного и эффектного господина готической наружности. И вовсе он не скелет в короне, и суповой набор, а очень даже интересный мужчина — Кощей этот Бессмертный.

Радость узнавания сменялась недоумением, недоумение — то снова радостью, то сладкой жутью, что это всё на самом деле, пополам с когнитивным диссонансом, и так по кругу, раз за разом.

Вот, значит, где собралось всё сказочное, всё волшебное, всё дикое и необузданное, что было в этом мире! При всей моей симпатии к моему новому дому — как-то скучновато здесь, как-то всё слишком правильно и прилизано. Даже в моём родном мире местами поинтереснее да позатейнее жизнь складывалась. Может это не я такая дурная здесь? Может я как раз нормальная. А это у них тут чего-то не хватает?

Что там Колояр по этому поводу говорил? Что народ этот волшебный ещё при деде Пересвета пропадать начал? А Маринка одна не так давно осталась... Это что же получается?

За всеми своими метаниями и размышлениями я как-то немного позабыла про Пересвета. А он стоял себе на месте, наблюдал и мрачнел.

— Кто это, Ярослава? Что за люд диковинный? — Это он ещё Змея Горыныча не заметил.

Я протараторила про каждого из узнанных, а знала я не всех, как оказалось. Но мужу моему и этого хватило за глаза и даже больше.

— Вот только я не понимаю: зачем они все здесь собрались и почему спят? И что это за штуки такие, на корзины похожие? — вопросы были риторические, как мне казалось, но Пересвет точно знал ответ на один из них.

— Вот оно как, значит... — сказал он глухо. — Вот откуда Зелён-Батя силу берёт...

Я припомнила рассказ Выя о том, как Дана нашли: про схрон там что-то было. Но и только. О чём я и поинтересовалась у мужа.

— Схрон тот среди корней сплетённых был, - ответил он. — Думал тогда, будто это дерево так растёт причудливо. А выходит, что неправ я был... Выходит, важного тогда не заметил, не понял.

— Так ты же не знал.

— Не знал. Теперь — буду.

Вот так-так... Всё ещё интереснее и ещё опаснее поворачивалось. Это что же, выходит, что не зря тогда сорники к бабке таскались? Выходит, нужна она им была? Выходит, не просто так ушла она? Только вот как сюда попала? Неужто перехватили окаянные бабуленьку по пути в безопасное место? Ладно Баба-Яга. А вот как с Кощеем да со Змеем Горынычем справились? Вот, что интересно. И очень важно.

Я даже почти озвучила эту мысль, но застыла на полуслове: в одной из корзинок с домовым, который и так светился не очень ярко, свет вдруг иссяк совсем. Корзинка с шелестом расплелась, расползлась на отдельные корни, которые тут же вплелись в другие корзинки, что были поблизости. А несчастный мужичок навеки замер деревянной куколкой, безжизненной и безликой. Там ещё таких несколько было, когда я пригляделась.

Я ахнула и села на землю — ноги подкосились. А Пересвет, зарычав раненой росомахой, выхватил меч-кладенец и пошёл рубить проклятые корни налево и направо. Едко запахло древесным соком, скошенной травой — нет, не приятно и свежо, именно едко. Не было ни визга, ни шипения, как в фильмах ужасов и фантастических. Корни не сопротивлялись, просто старались уползти, избежать волшебного лезвия. Я попробовала помочь — ножиком моим. Как бы не так! Не брал он гадость эту, даже коры не поцарапал. А кладенец да ярость боярская отлично справлялись. Только щепки летели.

Запоздало пришла мысль: чтобы мы будем делать, если все спящие сейчас проснутся? Наверняка же не поздоровится — кто там разбираться будет? Но никто даже не пошевелился — то ли сон был слишком глубоким, то ли сил не оставалось.

Когда Пересвет остановился, не осталось ни одной целой корзины, ни одного не перерубленного корня. Так им и надо.

Боярин тяжело дышал, руки дрожали. Меч, как живой, сам по себе скользнул в ножны. Я обняла мужа. Говорить не хотелось. Хотелось упасть и забыться.

Но у клубочка нашего было совершенно другое мнение. Он катался вокруг, бился об ноги, звал куда-то. Что ж, надо идти, раз он так считает.

***

Клубочек привёл нас к стене сплошь заросшей теми же самыми корнями. Покрутился, покрутился и вдруг нырнул куда-то в самое их сплетение.

Значит, нам надо было туда. Только как пролезть? Пересвет не долго раздумывал. Меч радостно выскочил из ножен. Пара взмахов — и уцелевшие корни сами собой расползлись в стороны, открывая узкий коридор, где довольно нетерпеливо подпрыгивал наш навигатор.

Коридор привёл нас в другую пещеру, поменьше и посветлее, и с озером. Источник освещения я нашла не сразу, сначала подумала — наверное грибы какие-то светились. А потом уже поняла, что источником этим было само озеро. Не знаю, может планктон там какой-нибудь жил, как в море.

И никаких корней. Зона, можно сказать, свободная от сорников.

Клубочек устало откатился в ямку и притих, будто уснул. Интересно, зачем он нас сюда привёл?

У Пересвета, судя по всему, назрел тот же вопрос. Он всё осматривался, внимательно так, подозрительно. К воде близко не подходил. А вот меня к ней отчего-то страшно тянуло. Впрочем, я знаю, почему: после такого-то путешествия кому окунуться не захочется, чтобы смыть пыль дорожную да усталость.

Да ещё голосок этот над ухом: «Давай, Слава, окунись разочек, поплещись в водичке! С разбегу давай, чтоб брызги во все стороны!» Очень трудно было с голосом этим бороться. Да и не хотелось особо. Лучше бы, конечно, в баньку, по местному, а в идеале — в ванну с пеной, с шампунями, масочками разными, с полотенцами мягкими да пушистыми... Мечта!

Но, за неимением лучшего, сойдёт и озеро.

Сначала я бросила в воду кусочек мха — он не зашипел, не растворился, а вполне себе бодренько поплыл по поверхности. Уже хорошо. И то, что его никто не заглотил спустя минуту, было ещё лучше. Что ж, рискнём. Я резво сбросила с себя всю одежду — а чего мне стесняться? — и шагнула к воде. С разбегом решила повременить — мало ли что там.

— Ты куда это собралась? — Пересвет в одно мгновение оказался рядом, хотя только что разглядывал что-то у дальней стены, и крепко ухватил меня за руку.

— Пусти, я искупаться хочу.

— Ещё чего! А вдруг там, на дне, чудище какое живёт? Утащит тебя к себе.

— Ага, потом вернёт и приплатит, чтобы ты обратно забрал. Нет там ничего.

Почему я была так в том уверена? Не знаю. Уверена и всё. Если без лирики и дополнительных рассуждений, то мне туда было надо. Не просто хотелось или было бы неплохо, а надо. Да и клубочек не возражал, вроде.

— Не пойдёшь, — строго сказал боярин, — Такое моё слово. Вон, лучше из родника водицы испей, да лицо умой.

Там, откуда он материализовался, чтобы испортить мне удовольствие, действительно, бил родник. От озера его отделял каменный бортик и приличное расстояние.

— Вот, вода как вода, не светится, — Пересвет подвёл меня к роднику, ухитрившись при этом, ни разу нормально на меня не взглянуть. Муж называется. Я тут перед ним вся как есть, в первозданном, можно сказать, виде. Во всей своей женской прелести. А он!.. Да что за человек-то такой?!

А такой вот человек протянул руку к воде, чтобы зачерпнуть, и тут... Бац! Бац! Клубочек со всего маху ка-а-ак даст ему по этой самой руке, ка-а-ак ещё раз даст! И запрыгал вокруг бешеным баскетбольным мячом, отгоняя от родника. Надо же, всего-то смотанная нитка, а такая сознательная и агрессивная. Бац! По ногам. Бац! В живот боярина. Бац! Чуть в нос не угодил. Ух, какой!