Взгрустнула, что уж, опечалилась, конечно. Боярин меня за плечи обнял, подул в макушку ласково:

— Не печалься, Ярослава-боярыня, будет тебе лошадь не хуже. Или эту найду да приручу для тебя.

Ох, муж мой! Нет тебя лучше во всём свете, нет тебя милее. Даже и без лошадей всяких.

***

Как по мне, началась лучшая часть нашего путешествия. Когда мы действительно были вместе, а не просто шли в одну сторону. Со всеми этими переглядываниями, как бы случайными касаниями, с привалами в обнимку, с внезапными поцелуями, с молчанием, громким и красноречивым. Когда просыпаешься рядом и тихонько смотришь, как он спит. Как улыбается чему-то неведомому, как хмурит брови свои соболиные, как тихо вздымается широкая грудь. И, если прижаться, то слышно, как сердце бьётся размеренно и спокойно. Ой, а вот зачастило, повеселело... Проснулся, милый! Ещё не поднялся полог ресниц тёмных, ещё не выпустил в мир синеву небесную, а руки уже крепким кольцом смыкаются, бородушка висок щекочет, а губы алые молвят тихонечко:

— Выспалась ли ты, душа моя Ярославушка?

Когда интересно всё, что бы он ни сказал. Когда важно всё, на что бы я не бросила взгляд. Когда самый важный и серьёзный разговор прерывается взглядом и смехом. Когда неважно что, где, зачем и когда, потому что вместе, потому что рядом. И цель путешествия не кажется такой уж далёкой и недостижимой, потому что разве может быть как-то иначе, чем хорошо?

Впрочем, у клубочка были свои соображения по поводу правильного пути. Болота да бурелом ему, видно, поднадоели, и навигатор наш решил, что смена рельефа пойдёт нашим, будто крылатым ныне, ногам на пользу.

И вот перед нами гора — не гора, пригорок — не пригорок, горка, лесом поросшая. А у подножья горки — тропиночка узкая, но вполне себе хоженная. Мы было туда, а клубочек от неё как шарахнется, как в горку, в подлесок, полезет. И ни в какую спускаться не соглашается. Пришлось следом лезть. Тут тебе и силовые нагрузки, и кардио, и инфаркт микардио, когда нога по хвое прошлогодней соскальзывает, и ты всей боярыней вниз стремишься. Только крепкая рука Пересветова да скорость реакции и спасали меня от встречи с каким-нибудь смолистым стволом или кустом колючим. И ведь не то, чтобы мы к вершине лезли — нет, по склону, вдоль тропки, что внизу бежала, ползли. Как сам клубочек ухитрялся удерживаться да не скатываться, ума не приложу.

Недолго удивляться пришлось. Попался участок пути, где ни ухватиться ни за что, ни за что не зацепиться. Сорвался наш проводник, а следом за ним и мы с боярином.

Сквозь ветки цеплючие да по хвое скользючей, по траве да по цветам, от стволов уворачиваясь — как только шеи себе не свернули да кости не переломали — рухнули возле тропки да откатились дальше.

Когда в голове прояснилось, шуметь перестало да перед глазами круговерть остановилась, огляделась. Снова повезло мне, снова я на Пересвета приземлилась. Приятно, что уж там. И он доволен. Смотрит весело, ухмыляется лукаво:

— Ох, Ярослава, всё-то ты меня под себя подмять пытаешься.

— А ты будто недоволен, — хмурюсь притворно.

— Доволен, доволен, любушка моя! — смеётся, к груди прижимает крепко, целует сладко.

Недолго только радость длилась. Взвился клубочек, на месте заскакал, обратно к горке гнать начал. А тут и голоса послышались. Интересно, кто это тут бродит по лесам, кроме нас?

Оказалось, мы едва не угодили в деревню сорников. Она располагалась немного ниже тропинки, которая, собственно, туда и вела. Спасибо, клубочек, ты делал всё, что мог, чтобы увести нас отсюда.

Ну как деревня... Селение. С десяток землянок, шалашики какие-то, большая хижина чуть в стороне от землянок и... Корзина? Нет, не корзина. Знакомые какие корни... Обиталище Зелёна-бати, как я поняла. И не ошиблась.

Возле него-то и развивались в настоящий момент активные события.

Между хижиной и корзиной было что-то вроде площади. Там и собрался местный народец. Что-то они там подвывали, к кому-то взывали. И он вышел.

— Зелён-батя, — едва слышно прорычал Пересвет. — Откуда взялся опять? Мы ж его зарубили...

Столько было злобы в его голосе, что мне не по себе стало. Впрочем, имел полное право.

Я же только крепче прижалась к его плечу — страшно. Такую тварь я видела в первый раз в жизни и надеялась больше никогда не увидеть.

Это вот был как трансформер, только не металлический, а сплетённый из корней и только выше пояса. Ниже — это было сплетение тех же самых корней, только живых, подвижных. А, нет, ноги там тоже были, я просто не сразу заметила. И во всём этом мерзко шевелящемся — лицо. Вполне себе человеческое. Безумное мужское лицо с яркими, почти светящимися зелёными глазами. Кривой рот с пеньками зубов. И голос — скрип, стон, рык, мучительный и требовательный.

Я в это момент очень надеялась, что больше никогда не увижу подобное чудовище, а моя милосердная и здоровая психика куда-нибудь вытеснит это воспоминание навсегда.

Тем временем, хор мальчиков-девочек-сорников взвыл громче. Дверь в хижину отворилась и на порог вышла девушка, ну и или молодая женщина, светловолосая, бледная, будто восковая, хотя, может это из-за серо-зелёного платья так казалось. Только глаза, как у деревянного чудовища — такие же светящиеся и зелёные. Венок из каких-то листьев на распущенных волосах. Не будь девушка такой снулой рыбой, я бы даже сказала, что она красивая.

Хор взвыл что-то вроде «мата» или «мака», не разобрать было. Девушка сделала шаг вперёд, её тут же почтительно подхватили под руки и повели к Зелёну-бате. Намечался какой-то ритуал, судя по всему. Может даже жертвоприношение. И мне захотелось оказаться где-нибудь подальше отсюда.

Клубочек, разделяя мои настроения, яростно метался где-то в ногах, требуя убираться прочь, толкал в плечи, едва в лицо не бил. Тщетно.

Я нашла руку Пересвета, в расчёте на поддержку, но... Что это с моим боярином? Побледнел до белого, зубами скрежещет, кулаки сжал яростно. И выдохнул вдруг:

— Алёнушка…

***

Вот так номер!

Я судорожно стала вспоминать, что мне там Колояр про бывшую невесту боярскую рассказывал... Ну да, как-то так и описывал, минус сорниковские приметы.

Сорники подвели Алёнушку к Зелёну-бате, тот довольно заурчал, зашевелил своими корешками-ветками. Дальше было не видно, потому что вся эта толпа обступила их двоих и снова завыла. Это вой у них песней зовётся, ага.

Вот, что я заметила. Во-первых, детей в этой толпе не было. Только взрослые. Может, конечно, там, в землянках обитала малышня, но пока вот так. Во-вторых, часть сорников, у кого тряпьё было поприличнее да поновее, скрывали свои лица под тряпичными масками, какие я видела вовремя того сражения, когда мы Дана искать вышли. Странно как-то: от своих-то чего скрываться?

А потом что-то пошло не так. Зелён-батя издал полу-рёв, полу-всхлип, послышался женский стон, переходящий в крик, отчаянный и яростный. Песня сорников сбилась, смешалась, перешла в подвывания и всхлипы. Что там творится у них?

Самое сложное было удержать на месте Пересвета. Он уже почти вскочил, когда я вцепилась в его плечо одной рукой, обхватила за шею и зашептала яростно:

— Не надо! Их слишком много. И ей не поможешь, и себя погубишь!

Боярин беспомощно скрёб пальцами землю, вырывал траву с корнями и рычал.

— Пожалуйста, милый, не надо! Подожди, подожди немного... Нас же Дан ждёт... — я умоляла, я тянула его вниз, не давая сорваться с места. Я так за него боялась...

Нет, я даже мысли не допускала, что Пересвет не попытается спасти Алёнушку. Конечно, спасёт! Больше того, я бы удивилась, если бы он не захотел этого сделать. Удивилась бы и, наверное, немного разочаровалась: ведь если он бросил бы её в беде, то и со мной мог бы поступить так же. Нет, спасать бывшую моего боярина было надо. Но с умом, не очертя голову. Ребёнок же у нас!

Меж тем, воющая сорникова толпа расселась немного, и те двое, что до этого провожали Алёнушку к Зелёну-бате, повели её обратно — сникшую, обессиленную, будто куклу тряпичную тащили. Завели-занесли в хижину, вышли и дверь за собой прикрыли. Что характерно, не на засов, не на щеколду, не на замок — просто прикрыли и всё. Хм... Странно...