— Только шаг, чуур Ильсар, и нет твоей сестры, — длинный шип из руки старухи-княгини мгновенно уткнулся остриём в горло Саганай.

Ильсар замер на месте. Лицо его не выражало бы ровным счётом ничего, если бы не глаза, мечущие такие же чёрные молнии, как и глаза Саганай. Огляделся.

Посмотрел на измученных нас, на сытых, хоть и бледных, дружинников княз... сорников. Скользнул взглядом по злодейкам-сестричкам. Едва дрогнули брови, когда снова глянул на Саганай. Перес... И только Пересвет в нынешнем его состоянии заставил слегка округлиться бойницы глаз ишкасского чуура.

— Это... Боярыня Ярослава...

— Их рук дело, — кивнула я. — Твари.

— Ему оказана великая честь, чуур Ильсар, — встряла старуха-княгиня. — Иди и ты с нами и раздели нашу славу.

— Я и так стану Великим ханом степи, — процедил Ильсар. — Отдайте мою сестру, ведьмы, и убирайтесь к демонам, которые вас породили.

— С нами ты будешь больше, чем Великим ханом. Ты станешь отцом нового народа. Идём с нами, чуур Ильсар.

Лица ишкасов не изменили своих выражений. Только кони занервничали, забили копытами, а ржание их больше походило на визг.

— Убирайтесь! Или ваши бесстыжие глаза и чёрные сердца встретятся с нашими стрелами!

— Упрямец, — процедила княгиня, и зелёный шип воткнулся в нежную кожу, Саганай вскрикнула. — Выбирай. Большая степь всё равно будет нашей. Но где в ней будешь ты?

Ильсар растерянно, хоть и тщательно пытался это скрыть, переводил взгляд с одного из своих людей на другого. То ли поддержки искал, то ли уж не знаю, чего... Кажется, сейчас мы потеряем союзника.

— Нет, Ильсар! — закричала Саганай и что-то убеждённо добавила на своём.

Чуур ответил что-то неуверенное. Она возразила ещё жарче. Он покачал головой и заговорил тихо, с сожалением. Глаза Саганай полыхнули так, что странно, что не подпалила возок и старуху-княгиню.

— Она хочет, чтобы брат перестал о ней беспокоиться и исполнял свой долг — убил врагов Степи, — Колояр едва слышно перевёл слова ишкасов и чуть виновато добавил: — Я, Славушка, немного разумею по-ихнему. Чуур говорит, что никогда не оставит сестру в беде. Он готов присоединиться к врагам, чтобы потом, когда представится случай, изничтожить их изнутри. Ради неё он готов на большое предательство.

Лица воинов чуура окаменели. Кони злились, едва удерживаясь на месте. Но ни слова ни один из ишкасов не произнёс.

Княгиня с Алёнушкой снисходительно наблюдали за спором, совершенно уверенные в собственной победе.

Саганай яростно вскрикнула и изо всех сил надавила собственной шеей на шип сорницы. Княгиня вздрогнула от неожиданности. Шип прошёл по касательной, но кожу порвал, оставляя вполне себе глубокую рану. Кровь хлынула на плечо Саганай и на землю вокруг. Ильсар взревел, замахиваясь мечом на княгиню. Его воины схватились за луки. Наши подобрались, собаки глухо зарычали. Сорниковская ныне дружина сделала шаг вперёд, обнажая мечи...

— Жаль, — скривилась старуха-княгиня. — Думалось мне, вы разумнее...

Окровавленный шип нацелился в самое сердце Саганай. Второй — выбрал сердце её брата. Ещё чуть-чуть, и конец. Всем нам конец, потому что не стерпят ни ишкасы, ни мы, а чем всё закончится... Ох...

В этот самый момент со стороны леса раздался треск ломаемых веток, грохот, истошные вопли птиц и громкий, скрипучий мат-перемат.

Немая сцена.

Мы с Маринкой переглянулись, и где-то в самой глубине проснулась маленькая искорка радости.

К нам пришла Шурка.

***

Конечно, это не было похоже на поход энтов. Но то что срамное древо сумело эффектно появиться — факт. Обалдели все. Даже мы с Маринкой и Гавраном. Ну, потому что кто ж знал, что берёза-матерщинница не только словесно задвинуть может, но в принципе может двигаться.

Идти Шурке было тяжело — равновесие сохранялось с трудом — поэтому звуковое сопровождение усилилось в разы. Смущение невольно охватило всех присутствующих, даже сорники-дружинники слегка порозовели, кажется.

А Шурка неумолимо топала, путаясь корнями в кустах и траве. И, вот честно, это было жутко. Берёза угрожающе раскачивалась, каждая задержка вызывала взрыв новой ругани и яростного скрипа. Рухнуть она могла в любой момент, и вот очень хотелось бы, чтобы куда-нибудь не в нашу сторону.

Этакое зрелище остановило полёт шипов Великой матки сорников, впрочем, совсем она их не убрала — целилась, зараза, в брата и сестру ишкасов.

— Кто ты, сестрица зелёная? — задушевным голосом спросила княгиня.

Шурка, если можно так сказать, обвела взглядом благородное собрание — качнула кроной по полукругу, если быть точной — и выдала нехилый такой поток скрипучей брани. В нём интуитивно угадывался вопрос: какого тут, собственно, происходит?

Я видела хищные зелёные огоньки в глазах двух главгадин — они уже, похоже, примерялись, какую пользу может принести им живое дерево. А вот то, что Шурка на их сторону станет, у маток-сорниц сомнений не угадывалось. Вроде как, ты — дерево, мы — трава, ура-ура, сестрички, хоть и дальние. Но вот, хоть убей, я не могла представить, чем могла быть полезна берёза-матерщинница. Гостей непрошенных гонять, что ли? Так они-то её с собой и зовут, как раз.

— Пойдём с нами, сестрица, — пела старуха-княгиня, — Пойдём, милая, третьей нам будешь, третьей да равной.

Шурка скрипеть матерно перестала, но продолжала угрожающе раскачиваться. Княгиня всё не унималась. Манила перспективами, соблазняла полями, одной Шурке отведёнными, ветрами послушными да солнцем ласковым. Древо срамное выругалось в итоге — зря расточала красноречие великая сорная матка.

Зря не зря, а песня сменилась на другую.

— Чую я в тебе, сестрица, иномирье дальнее, холодное да неприветливое. И проклятье чую. Идём с нами, сестрица, как зову тебя, и я тебя от облика чужого избавлю. Имя новое возьмёшь, с нами будешь семена сеять да детей наших по мирам вести.

И всё так сладко, так гладко.

— Неужели поведётся Шурка, — тихонько спросила я у Марины.

— Нет, ни за что. Она ж сорников ненавидит. Гоняла их от бабулиного дома почище овчарки цепной, даром что шагу тогда сделать не могла, — уверенно ответила ведьма, убеждённо. Только вот малюсенькое такое сомнение во взгляде проскочило. А вдруг Шурка снова человеком стать мечтает? Из нас ей никто такого не предлагал ведь. Мыслей таких не было даже. А что если вдруг..?

— Берёзонька, сестрица моя белянушка! Будут детки наши косы твои плести зелёные, водицей тебя поить родниковой, птах весёлых к веткам твоим загонять...

Чего-то понесло бабку... Похоже, она не знала уже, чем Шурку на свою сторону переманить, вот и несла всякий бред, лишь бы повысокопарнее да помасштабнее. Я на Алёнушку глянула, а у той в глазах огонька зелёного поубавилось, да и выраженьице такое стало... нехорошее.

А княгиня всё соловьём разливалась, дорожкой красной под ноги... под корни Шурке стелилась, невозможное сулила. Только тоже потихоньку о чём-то догадываться начала. Мёду в голосе поубавилось, в глазах злость колючая проснулась.

— А не пойдёшь к нам сестрицею, — возопила великая сорная матка, — так заставлю тебя, древо срамное, окаянное!

Она выставила вперёд раскрытые ладони, и из них злым роем полетели шипы зелёные. Воткнулись в Шуркину кору. Берёза яростно заскрипела, зашумела болезненной бранью... Видно, было у сорников что-то, что и деревьям могло вред нанести. Шурка, ругательски ругаясь, закружилась на месте, высекла ветвями воздух, ветками сломанными врагов закидала... Замерла на месте, закричала тонко и зло и рухнула прямо на княгиню-матушку, на возок да часть дружинников сорниковских помяла.

Возок в щепки. Так вот бесславно и глупо закончил свой век князь-клюковка. Даже жаль его стало немного. Ну мажор, ну скотина редкостная и жадина завистливая, но что ж так-то...

Чудом осталась жива Саганай. Шурка, падая ветки свои раздвинула да переплела так, что княгинюшка молодая будто в гнезде очутилась — ни царапинки, ни синяка. Братец её, чуур Ильсар, тоже не пострадал почти — его просто отбросило и что-то он там за ногу схватился. Недосуг разглядывать было.