— А чего это такое — Серёга? Обидное что-то, это ясно, но что такое-то? — спросил полуволк, чавкая чёрной краюшкой.

— Да не обидное, — вздохнула я (сыра бы мне или колбасы, а не этой кислятины), — парень был у меня. Звали его так.

— Жених, что ль?

— Ну... Что-то вроде.

— А почему дурак? Да ладно, я ж понял, за что бранишься. Так чего? Красоты такой не оценил, да?

Я покосилась на полуволка: издевается, что ли? Но он смотрел так бесхитростно, по-щенячьи.

— Ну да. Не оценил.

Зато оценил задницу соседки. К ней и свинтил. К соседке, в смысле. Хотя, к ним обеим, в комплекте. После стольких лет вместе и вот так, легко и просто, без объяснений. Предательство это я, конечно, со временем пережила, но не забыла и не простила. Да и не совсем пережила, наверное. На то свидание я шла больше, чтобы Серёге доказать, что я очень даже ничего. Хотя, откуда бы он узнал?

Накатила тоска.

Серый подполз поближе и положил голову мне на колени.

— Ты, Ярослава, отпусти печаль свою — она тебе не нужна. Ты через неё, через боль свою и пустоту сюда попала. Тебя тот свет сюда вытолкнул.

Я аж подскочила.

— Какой тот свет? Мой свет вполне себе этот. А тот, это когда умер, там рай, ад и всё такое.

— Светов этих, знаешь сколько? Тьма целая, — ухмыльнулся полуволк. — И какой из тот, а какой не тот, а этот — никому не ведомо.

Яблоки у них тут галлюциногенные или хлеб со спорыньёй?

— А тебе-то откуда про это всё ведомо? Ты вообще собака. Полуволк, в смысле.

Обиделся Серый.

— Мне-то и ведомо. Знаешь, кто мой отец? Серый волк!

Так. В этом вот контексте я знаю только одного Серого волка.

— Э... В смысле тот, который с Иваном-Царевичем Жар-Птицу добывал и вот это вот всё?

Полуволк гордо сел и задрал нос:

— Он.

— Почему ты тогда полуволк?

— Ну... Мама моя — любимая собака боярина.

— Ээээ...

— Ну... Она красивая была. А что? Нельзя? — вскинулся Серый

— Да ладно, — Я вздохнула. — Что ж я, не понимаю? Кобель он и есть кобель.

— Самец! — прорычал Серый. — Не кобель, а самец!

— Да как скажешь. Всё одно.

В общем да, попала я. Попала в сказку. Хоть плачь, хоть смейся.

***

— Ярушка, яблочко моё наливное, — шепчет жарко Вый, — цветик мой ясный.

Ручищами своими облапил, жаром сквозь рубашку нижнюю да сарафан кожу обжигает. И хорошо до слабости в коленках, и томно, и сладко, но... не знаю, не то что-то. Ярушка...

— Да не зови ты меня так! Не по нраву мне. Слава я. Слава.

Отстранился, ухмыляется да щурится нехорошо — ишь ты, возразила. А таким милым казался.

— Полно тебе дуться, ягодка моя. Разве ж я по-дурному, я ж с лаской да любовью. Эх, Ярка, станешь моей женой, с псарни уйдёшь, детишек нарожаешь — всю дурь из головы выкинешь.

Вот так сходила с утра пораньше с Серым в поле погулять! Меня уже и замуж взяли, и в декрет отправили... А ведь полугода не прошло, как я тут живу. Чудеса! Ой, а можно мне обратно, туда, где Баранов на мне не женился? А то смотрю я на муженька своего будущего, и что-то мне ему Выевичей рожать больно не хочется — чую, плохо дело закончится. Он меня поколачивать попытается, а я на него собак натравлю. Ох, нет, мимо такое счастье!

Вуй с Серым боками друг к другу стали, холки подняли. Рявкнула на обоих, чтобы унялись — опять на взгляд-обещание наткнулась.

— Ярушка, невестушка, наречённая моя...

Снова эти лапищи горячие — не вырваться. А надо бы. Этак к вечеру и впрямь замужем окажусь.

— Да пусти! Пусти!

Ага, щаззз. Только крепче держит, гад.

— Нешто караульному боле делать нечего, окромя как с девками в воротах миловаться? — раздался над нашими головами грозный голос.

Колояр! Спаситель ты мой! Будешь мне любимый дядюшка, если я с этого света на родной обратно не выберусь. Ох, сердит зам боярский, или как он тут называется, надо бы разузнать.

Сам боярин прям не Пересвет — хмур да мрачен, что небо грозовое, в глазах молнии чуть ли не очередями бьют.

А Выю хоть бы хны. Стоит прямо, смотрит дерзко.

— Так сменился я. А это вот наречённая моя, — говорит. — О свадьбе сговариваемся.

Сам руку на плече моём держит. Я так присела немного, чтобы её стряхнуть, только не вышло ничего — Вый крепче ухватил. Колояр это тоже заметил.

— Ступай, — приказал, — в караульню. Я с проверкой приду, гляну, как вы тут без надзору караулили.

И улыбается так недобро-недобро. Посмурнел Вый, но подчинился. Поклонилась этим двоим охотникам и на псарню рванула. Там сейчас работы много. Прости, Серый, в другой раз погуляем.

На боярском дворе шумно, суетно. Кто баню топит, кто воду таскает, кто мешки с добычей в ледник тащит. Пух, перья летят — стряпуха дичь ощипывает, а с ней девки, все, кто не занят. Малуша зорким оком бдит, чтоб никто без дела не ходил, на меня прищурилась было, да Никша широко ухмыльнулся и на псарню меня увёл. У нас там своих дел предостаточно. Лапы осмотреть, шипы вытащить, репьи вычесать, раны, если есть, перевязать. Накормить, напоить, приласкать, успокоить, драки развести. А шуму ещё поболе, чем во дворе. Только Люшенька, голубушка, в своей клети хвостом постукивает, улыбается, да Серый спокойно у себя лежит, глаза прикрывает — спит вроде.

— Смотри-ка, — удивляется Никша, — ухом не ведёт, а раньше рычал да на клеть кидался. Неужто уговорила?

— Уговорила, — улыбаюсь. Ох, Никша, знал бы ты, какие точные слова подобрал.

За суетой да делами дело к вечеру пошло. От лая голова гудит, руки шипами да репьями исцарапаны. Сарафан в грязи весь. Ох, скучаю по вам, мои специальные штаны, непромокаемые... И по всему ассортименту расчёсок собачьих тоже.

— Эй, Славка, тебя тиун кличет, — девчонка стряпухина примчалась, на собак опасливо косится.

— Чего?

— Дядька Колояр зовёт, говорю.

Ага, вот так его должность называется. Буду знать.

Пока в порядок себя привела, пока дошла, Колояр уже брови хмурит.

— Не торопишься, смотрю, девица. Как взамуж идти, так успеваешь, как на зов прийти, так медлишь.

— Да за что так, дядя Колояр? — обиделась я, — Не в грязи же да шерсти в терем идти. Да и какой замуж? Никуда я не собираюсь.

— А это ты с боярином говори. Сейчас он тебе хвоста-то и накрутит, чтоб не вертела попусту перед караульными. Иди, ждёт тебя.

— Да я-то что? Вый сам себе надумал что-то, а мне хвоста крутить?

Махнул рукой Колояр, мол, давай, там разберутся. Пошла. Иду, аргументы подбираю, почему мне замуж не надо и почему я ни в чём не виновата. Нет, ну сама дура, конечно. Повелась. Это же не родной мир с его правами и свободами женщин. Мало что ли сказки читала, историю, там, в школе учила, рассказы про нравы деревенские в прошлом... Типа, прошлась по улице с парнем — всё, невеста. Иначе, позор. Дура же? Дура и есть. Балда. Приду сейчас, боярину в ноги брошусь, так это, кажется, делается. Умолять буду, чтобы никакого замужа. Лучше обратно в терем, к Малуше под надзор.

Вошла в горницу боярскую, поклонилась. А как выпрямилась, так и замерла — ни дышать, ни глаз отвесть. Пересвет — золото осени в волосах, бородке и усах запуталось, из глаз небо чистое глядит, не хмурит брови, не ухмыляется недобро — такой спокойный, такой... Как молодой бог. Где-то в глубине сердца заныло: ну почему я не попала в этот мир какой-нибудь красавицей-царевной? Славка, пёсья девка, с выдуманной амнезией и дурной головой, не пара красавцу-боярину. Такая тоска накатила.

Поглядел на меня боярин и говорит:

— Поразмыслил я, Ярослава. Будь по-твоему. Учи полуволка бояричу служить. Только помни: если что, спрос с тебя будет.

Уф... Вот оно как... Я аж растерялась, мысли в голове каруселью понеслись. Стою, улыбаюсь глупо. Говорю:

— А за Выя замуж идти не надо?

Два соболя к золоту взлетели да потом лапками над переносицей друг за друга ухватились.

— А ты никак хочешь того? — ох, какой недобрый рык.

— Нет! Нет! Не хочу, как раз. Вот честное слово, не хочу.