Я врезаюсь в стену. В теплую, высокую и широкую стену.

Широко раскрываю глаза, телефон чуть не выпадает из моей руки, и я смотрю на Джуда. У меня болит шея от того, как сильно я вытягиваю ее, чтобы посмотреть на него, а он хватает меня за локоть, чтобы удержать на месте.

Он слишком красив в джинсах, черной футболке и с татуировками на руках.

— Ч-что ты здесь делаешь? — у меня пересыхает во рту, а в животе все сжимается, когда его пьянящий аромат пробуждает воспоминания о прошлой ночи.

— Приготовил тебе завтрак, — он указывает на стол, на котором стоят блинчики, яйца, тосты и три вида сока – апельсиновый, клубничный и зеленый. Кто пьет три вида сока на завтрак?

Джуд, судя по всему.

Я игнорирую трепет в груди и делаю шаг назад, а затем морщусь, потому что при каждом движении чувствую его внутри себя. И от того, что он никуда не ушел, тепло разливается у меня в груди.

— Зачем ты приготовил мне завтрак? — спрашиваю я.

— А почему нет? — он бросает сердитый взгляд на мой телефон. — И не меняй тему. С кем ты переписывалась?

— То есть теперь я не могу не с кем общаться, не спросив тебя?

Он слегка прищуривается.

— Желательно.

— Не говори глупостей, — я прохожу мимо него, в основном для того, чтобы не попасть в ловушку его пристального взгляда и не поддаваться реакции своего тела на этот взгляд. — Разве ты не должен быть на тренировке?

— Следишь за моим расписанием? — в его тоне слышится легкое удивление.

— Мне и не нужно. Ты и «Гадюки», можно сказать, в этом городе повсюду.

— Видимо, не настолько, раз ты до сих пор не пришла посмотреть на мою игру вживую. Тебе определенно стоит хотя бы раз прийти.

— И смотреть, как ты избиваешь людей? Нет уж, спасибо.

Он прищуривается, но ничего не говорит.

Я отодвигаю стул, и даже руки у меня болят, наверное, от того, что он крепко удерживал их у меня за спиной и трахал на краю кровати.

— Здесь слишком много еды. Я могла и сама все приготовить.

Джуд подходит к стулу напротив и смотрит на меня, склонив голову набок.

— Я решил, что ты будешь слишком слаба, чтобы нормально двигаться, не говоря уже о готовке.

— Это не… — я вздрагиваю, когда моя задница касается стула, и мне приходится схватиться за стол, чтобы не упасть.

— Ты что-то сказала? — в его голосе слышится веселье, и на лице появляется легкая улыбка.

Он слишком меня балует своими улыбками, и я никак не могу избавиться от мысли, что теперь он будет чащу мне улыбаться.

— И кто в этом виноват? — ворчу я. — Это ты не можешь заниматься сексом, как все нормальные люди.

— Мы оба не нормальные, сладкая. Ты это знаешь, твое тело это знает, и даже твой дневник, — он съедает половинку вареного яйца. — Прочитаю ли я в нем твои новые сексуальные фантазии после прошлой ночи?

Мои щеки пылают, но я намазываю тост маслом, делая вид, что не умираю от смущения.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— О твоих фантазиях, Вайолет. О тех, ради воплощения которых я прилагаю столько усилий. Разве я не заслуживаю признания?

— С чего бы?

Он замирает с чашкой кофе в руке.

— Что?

— С чего бы тебе прилагать столько усилий, чтобы воплотить мои фантазии в жизнь?

— С чего? А ты бы хотела, чтобы это был тот мужчина, о котором ты так мечтала? — его глаза темнеют, приобретая пугающий цвет, и я опускаю взгляд, боясь, что он увидит мои хаотичные эмоции, написанные на моем лице.

Его рука взметнулась в мою сторону, и я судорожно сглотнула, когда он встал и схватил меня за челюсть.

— Я же уже говорил тебе. Никто, кроме меня, не сможет удовлетворить эту киску. Ты моя, так что забудь об этих мужчинах из своих фантазий.

Чувство принадлежности пронзает меня до глубины души и струится по венам, но я все равно шепчу:

— Почему ты хочешь, чтобы я была твоей?

Он отпускает меня и садится.

— Как я уже сказала – потому, что твоя жизнь принадлежит мне.

— Не понимаю, как это связано, — я откусываю кусочек тоста. — То, что моя жизнь принадлежит тебе, не значит, что ты должен хотеть заниматься со мной сексом.

— Значит. Потому что ты принадлежишь мне целиком и полностью, — он делает глоток кофе, затем ставит чашку на стол. — Включая твои фантазии.

— Верно, — я усмехаюсь. — Снова заставишь кого-то следить за мной? Как Марио? — мой голос срывается на его имени, и я набиваю рот кусками тоста, чтобы унять дрожь.

— Нет, — он произносит это с твердостью, но я чувствую что-то еще. Какое-то напряжение, и теперь чувствую себя настоящим дерьмом.

Я знаю, что думала, будто это Джуд напал на нас, но это, очевидно, неправда. Далия сказала, что он постоянно навещает Марио, и даже сейчас я могу сказать, что он чувствует какую-то вину перед ним.

— Мне жаль Марио, — шепчу я. — Он в коме, потому что пытался защитить меня. Это все моя вина.

— Если мы играем в игру «кто виноват», то это изначально все моя вина. Я — его начальник и именно я поставил его в такое положение.

— Но из-за меня он…

— Хватит, Вайолет, — его голос гремит в тишине. — Если ты будешь винить себя и изображать мученицу, это не сделает тебя святой. Это лишь позволит хищникам охотиться на тебя.

— Хищникам вроде тебя? — спрашиваю я и тут же жалею об этом, потому что какого черта я говорю то, что думаю?

— Да, хищникам вроде меня, — он не выглядит обиженным, просто… принял это.

Я прочищаю горло.

— Как думаешь, он когда-нибудь очнется?

— Не знаю.

— А ты не можешь попросить Джулиана о помощи? Он, кажется, далеко продвинулся в разработке этого препарата.

Он прищуривается.

Я проглатываю кусочек самого божественного и пышного блинчика, который когда-либо ела.

— Что?

— Не упоминай Джулиана и не хвали его.

— Я его не хвалила. Он просто, как мне кажется, знал, что делает.

— Например, когда говорил тебе, что я пытался тебя убить?

Я хмурюсь.

— Как ты думаешь, зачем он это сделал?

— Чтобы ты еще больше меня боялась и согласилась на его предложение. Он любит загонять людей в угол, чтобы они выполняли его приказы.

— Он действительно хитер.

Он по-прежнему щурится, но ничего не говорит.

Я намазываю ему тост с маслом и джемом, и он секунду медлит, прежде чем взять его, будто ему никогда раньше не делали тостов.

Я так привыкла готовить для Далии, что даже не задумалась об этом.

— Ты с ним близок?

— А ты как думаешь?

— Не знаю, поэтому и спрашиваю.

— Он зануда, который все контролирует.

— У тебя… есть еще братья или сестры?

— Нет. У моей матери было слишком много выкидышей.

Эти слова звучат как гром среди ясного неба, и я сглатываю, боясь вздохнуть.

— Прости.

— Это не твоя вина. Почему ты извиняешься?

— Я просто… я понимаю, что тебе, должно быть, было тяжело.

— Да. Она долго страдала, но все равно делала все возможное и обращалась ко всем врачам, чтобы забеременеть, — он замолкает, проглатывая тост. — Тринадцать.

— Что?

— Столько у нее было выкидышей.

— Ох. Как часто она была беременна?

— Практически на протяжении всей моей жизни. У нее была какая-то форма аутоиммунного заболевания. Она много раз безуспешно пыталась забеременеть с помощью ЭКО и отказывалась от суррогатного материнства. Судя по всему, до меня она тоже потеряла немало детей. После меня родился один мертвый ребенок. Трое умерли во втором триместре. Остальные выкидыши произошли на ранних сроках.

— Почему она все равно продолжала?

— Она очень сильно хотела девочку, — его губы слегка подрагивают. — Прес в детстве был похож на девчонку. Наверное, поэтому ей нравилось, когда он был рядом. Но…

— Но? — я наклоняюсь вперед и смотрю на его волосы, которые падают ему на лоб, скрывая шрам. Тот, что оставила ему мама.

— Но это тяжело сказалось на ее теле и психическом состоянии. Особенно из-за мертворожденного ребенка и выкидышей во втором триместре. Не помогало и то, что она пыталась забеременеть при первой же возможности, несмотря на предупреждения врачей, что это превращается в одержимость.