— Отец… — Джулиан начинает вставать, но Регис поднимает руку.

Он протягивает письмо Джуду.

— Прочитай последнее, что она написала тем почерком, который ты так любишь. Я прятал это письмо, чтобы не разрушать твои иллюзии, но ты заслуживаешь того, чтобы прочитать предсмертную записку, которую она оставила Джулиану.

— Мама не совершала самоубийства. Ее убили, — Джуд выхватывает письмо из рук отца, и я уже подумала, что он разорвет его на куски, но вместо этого вскрывает конверт.

Я встаю и подхожу к нему, не совсем понимая, почему мне так важно быть рядом с ним прямо сейчас.

Со своего места я могу разобрать слова, написанные смесью прописных и строчных букв.

Джулиан,

Когда это письмо окажется у тебя, я буду уже мертва.

Не волнуйся. Я уже давно это планировала. Заплатила одному из пациентов, с которыми познакомилась в психиатрической клинике, чтобы он убил меня средь бела дня и обставил все так, будто это было убийство.

Я пишу это, чтобы ты потом его убил. Не хочу, чтобы Джуд узнал, что я планировала самоубийство. Ему будет больно, если он подумает, что я хотела уйти из этого мира по собственному желанию, так что, думаю, мое убийство он переживет легче.

Признаться честно, я не могу жить без цели, и эта цель привела меня к удалению матки. Я всегда хотела иметь много детей от Региса, целую футбольную команду, но мое тело не разделяет со мной эту точку зрения. Как жаль.

Иногда я ненавижу Джуда за то, что он единственный выжил. Голоса говорят мне, что это он проклял мое тело и что если я убью его, то смогу родить еще кучу детей.

Но я не хочу этого делать, честно, Джулиан. Пожалуйста, поверь мне. Я люблю Джуда, он – мое маленькое чудо и причина, по которой я продолжаю дышать. Но иногда меня одолевают навязчивые мысли. А еще мне не нравится, что Регис терпит меня только из-за Джуда. Он любит его больше, чем меня, и, кажется, меня это немного обижает.

Но я все равно люблю своего сына, и мне повезло, что он у меня есть. Я просто боюсь причинить ему боль. Или убить его.

Тем не менее, надеюсь, что Регис сожалеет о моей смерти. Если бы он не запихивал меня во все эти психиатрические лечебницы и не накачивал дурацкими таблетками, я бы родила ему много детей, и он бы меня любил.

Но теперь я не могу этого сделать, так что, думаю, мне незачем продолжать жить. Я буду преследовать Региса повсюду, если он женится на ком-то после меня, так что не позволяй ему этого делать.

Позаботься о Джуде ради меня, Джулиан, ладно? Он твой единственный брат, и он действительно уважает тебя, даже если не показывает этого, так что не оставляй его на съедение стервятникам. Скажи ему, что я очень сильно его любила и что мне жаль, что я не смогла полюбить его так, как он того заслуживает. Я подвела его как мать, и мне очень, очень жаль.

Надеюсь, что он проживет более счастливую жизнь, чем я.

С любовью,

Сьюзи Каллахан

Глава 32

Джуд

Я швыряю свой шлем на скамейку и падаю на сиденье, на котором слишком часто сидел за эту игру.

Еще один штраф, и тренер посадит меня на скамейку запасных.

Он без остановки на меня орет, его лицо покраснело, а по вискам, несмотря на мороз, стекает пот. Скорее всего, я доведу его до инсульта.

Да пошел он.

И судья.

И вся эта чертова игра.

Я выпиваю целую бутылку воды, тяжело дыша, и мое сердце едва не выпрыгивает из груди.

Ненавижу штрафные боксы. Черт, как же я их ненавижу.

Я должен быть на льду, ломать кости и калечить чьи-то несчастные души своими коньками. Но я здесь, сижу, как зверь в клетке.

Без цели.

И все, что я могу делать, – это смотреть, как парни пытаются не отставать от грубой силовой игры «Воинов».

Престон бросается в нападение, его ловкие движения разрушают линию обороны противника.

Удар.

Я подпрыгиваю и ударяюсь о стекло, когда Престон падает на лед.

Толпа громко кричит, пока Престон лежит на льду после жесткого удара номера 25 – того самого, которому я надрал задницу, потому что он постоянно нападал на Преса.

Да, уверен, Прес сказал ему какую-то гадость, чтобы спровоцировать еще в начале игры, но он вел себя как разъяренная гребаная сучка, которую нужно было поставить на место.

Я сверну ему гребаную шею, прежде чем меня окончательно заменят в этой чертовой игре.

Престон встает с помощью Кейна и еще пары человек и снимает шлем, потому что его должен осмотреть врач. Кровь стекает по уголку его рта, и он ухмыляется мне, показывая два больших пальца вверх, потому что номер 25 получил пять минут на скамейке штрафников.

В последнее время этот гребаный придурок ведет себя как самоубийца.

Ненавижу его за то, что он готов калечить себя, лишь бы получить преимущество в большинстве или отправить кого-то из команды соперника на штрафную, когда я там.

Не знаю, что, черт возьми, происходит с Пресом. Сейчас у меня нет возможности так часто его проверять, как следовало, учитывая мою собственную чертовски запутанную ситуацию.

С того кошмарного ужина несколько дней назад я все больше погружаюсь в пучину отчаяния. Именно отчаяния, потому что никакое насилие, миссии «Венкора» или даже убийства от имени его Членов не смогли заполнить эту черную дыру внутри меня.

Во всяком случае, она расширяется и углубляется с пугающей скоростью. Демоны стали громче, требуя больше крови, больше переломанных костей и больше пустых глазниц.

Просто больше.

Раньше хоккея было достаточно, чтобы унять эту ярость, которая пожирала меня с юных лет, но теперь это лишь царапина на поверхности безумия.

Капля воды после долгих лет жажды.

И это сводит меня с ума, потому что я не знаю, как с ней справиться.

Я хотел убить Региса и даже Джулиана. И сделаю всему миру одолжение, если сотру их обоих с лица земли, чтобы они перестали нести всякую чушь о моей матери.

Но потом Люсия дала мне флешку, которую ей передал Регис.

Он хотел, чтобы я вернул себе воспоминания о том, что моя мать со мной делала.

Которые я стер из своей головы. Решил их игнорировать.

Попытка утопить. Задушить. Отравить – о чем я даже не знал.

Регис подробно задокументировал каждую запись с камер видеонаблюдения, заставив меня увидеть пустой взгляд мамы, когда она делала все это со мной.

Он заставил меня смотреть, как он, а иногда и Джулиан, каждый раз меня спасали, потому что, по словам Люсии, Регис всегда следил за ней или просил кого-то другого следить за ней от его имени.

Судя по всему, он не верил, что мама не причинит мне вреда.

К черту Региса. К черту это письмо.

Какое-то время я все отрицал и убеждал себя, что он его подделал.

Каждое чертово слово в нем.

Это не так уж и сложно.

Ему или Джулиану не составило бы труда с помощью одной из своих сплоченных групп «экспертов» подделать почерк моей матери.

Но чем больше я его читал, тем слабее становились мои убеждения.

В отличие от того, что я сказал Вайолет в тот день, когда мы вышли из того ужасного дома.

— Это все вранье. Они оба врут, — сказал я, когда мы остановились у моего мотоцикла.

Она обняла меня, ее руки дрожали, тело слегка тряслось, а дыхание тяжело ложилось мне на грудь.

И я не мог обнять ее в ответ.

Потому что, черт возьми, с чего бы ей меня жалеть?

Наверное, это была ярость. Не только на себя, но и на нее за то, что она тогда прошептала:

— Ничего страшного, если будет больно. Я здесь ради тебя.

Никто никогда не был рядом ради меня.

Даже тот человек, который, как я думал, безоговорочно меня любил.

И, определенно, не Регис, несмотря на его извращенное чувство грандиозности по поводу моего спасения.