— Это все твоя вина, маленькая шлюшка. Все мои несчастья начались с того, что я забеременела тобой, и ты высосала из меня всю удачу и возможности. Я была красивой, такой красивой… самой красивой… никто не мог устоять передо мной. Никто, — она смеялась, а по ее лицу текли слезы. — Посмотри, во что я превратилась из-за тебя.

— Прости меня, мама, — я обняла ее хрупкое тело, и слезы потекли по моим щекам. — Пожалуйста, поскорее выздоравливай.

— Глупая сучка, — она оттолкнула меня, плача, кашляя и смеясь, и я ударилась о стену. — Ты разрушила мою жизнь, но и я разрушила твою, так что будем квиты. Надеюсь, ты умрешь в какой-нибудь дыре, одинокая, несчастная и уродливая, как и я.

— Мама… — я встала и подошла к ней на нетвердых ногах. — Я буду послушной, поэтому, пожалуйста, ты можешь любить меня?

Она долго смотрела на меня, прежде чем издать глухой смешок.

— Никто не любит причину своей смерти, демон.

Когда я проснулась на следующее утро, вокруг было тихо.

Не было слышно ни кашля, ни криков, ни хлопанья дверей.

А моя мама лежала неподвижно, с пеной у рта, и ее мертвые глаза смотрели в пустоту.

Передозировка, сказали они.

Мне было десять лет, но я поняла, что это из-за белого порошка, который она постоянно нюхала.

— Она все равно была при смерти, — шептали друг другу полицейские.

— Бедная девочка, — сказала соседка, которая подкармливала меня, своему подонку-мужу. — Саванна была не такой уж и хорошей, но она была единственной семьей для Вайолет. Эта девочка не выживет в приюте.

— Этой шлюхе не стоило заводить детей, — сказал другой сосед. — Теперь ее дочь станет такой же. С таким-то лицом – без сомнений.

— Передозировка наркотиками. Тьфу. Вот что бывает, когда спишь с чужими мужьями. Карма, говорю тебе. Бедная девочка.

— Бедная девочка.

— Бедная девочка.

Бедная. Черт возьми. Девочка.

Еще одна цифра в статистике.

Еще одно имя.

Еще одна «трагедия матери-одиночки», как они это называли.

Никто не спросил меня, все ли со мной в порядке, после того как я в десять лет потеряла своего единственного члена семьи. Никто не задумался, почему я не плачу и целыми днями пребываю в полном шоке, пробираюсь в наш дом и зову маму, но в ответ слышу лишь тишину.

Мне нужна была моя мама. Единственный близкий человек, который у меня был.

Возможно, это был стокгольмский синдром. Возможно, я слишком привязалась к своей матери, но она была единственным человеком, который по биологическим причинам должен был быть рядом со мной.

И десятилетняя версия меня чувствовала, как рушится мир вокруг нее.

Я как-то прочитала, что «обида иногда может ощущаться как любовь», и это запало мне в душу. Может, именно это я и чувствовала по отношению к своей матери.

Прошло более десяти лет, а я все еще вспоминаю эту банку и удивляюсь, почему мама так меня ненавидела. Я изо всех сил уличалась в школе несмотря на то, что у меня практически не было поддержки, и получала хорошие оценки. Я рано научилась готовить и убирать, чтобы помогать ей по хозяйству, и всегда сидела тихо, потому что мой голос ее раздражал.

Я пряталась в шкафу, когда к ней приходили клиенты, потому что у нас была одна комната, и я им мешала. Чем старше я становилась и чем более странно они на меня смотрели, тем больше она требовала, чтобы я не попадалась ей на глаза.

Она часто говорила, что стала проституткой из-за меня. Может, поэтому она меня ненавидела?

Может, ей стоило отдать меня в детский дом или что-то в этом роде? Конечно, у меня тоже могла быть ужасная жизнь или я могла бы оказаться в том приюте, куда меня в итоге и отдали, но, по крайней мере, я бы не чувствовала себя никчемной из-за того, что моя мать и единственный близкий мне человек меня не любил.

Не знаю, почему я сейчас об этом думаю или почему достала эту банку. Может, потому что я была слишком взвинчена после сегодняшнего, и это пробудило во мне воспоминания о другой травме.

Более глубокой и серьезной, с которой, как мне кажется, я никогда не смогу справиться, или с тем, как она повлияла на мою жизнь.

Я кладу банку обратно под сумки и встаю.

В этот момент я чувствую, что кто-то стоит у меня за спиной.

Мое сердце уходит в пятки, я пытаюсь обернуться, но чья-то рука в перчатке закрывает мне рот.

Запах кожи и дерева щекочет мне ноздри, и я напрягаюсь.

Джуд?

Его глубокий и бархатистый голос шепчет мне на ухо:

— Ш-ш, ни слова.

Глава 12

Вайолет

Это Джуд.

Почему Джуд у меня дома?

Да, он ранее уже здесь был, учитывая ту записку, и то, что он читал мой дневник и рылся в моих вещах, но он ни разу не переступал порог моего дома, пока я была здесь.

Снова начал действовать более открыто? Например, когда Марио начал следить за мной двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю или когда Джуд пришел в бар и затеял драку, а потом заставил меня уехать с ним и показал запись убийства его матери.

Перед тем как он убил человека у меня на глазах.

Мне пришлось буквально заблокировать это воспоминание и засунуть подальше к скелетам в шкафу, чтобы не сломаться.

После того как он оставил меня в покое, я подумала, что он, возможно, потерял ко мне интерес.

Я даже на это надеялась.

Но он здесь.

Собственной персоной.

Конечно, и именно когда я решила выйти из душа без бюстгальтера. Теперь я чувствую себя неловко.

Мое тело, которое обычно напрягается, когда мне грозит опасность, на удивление податливо, когда он прижимает меня к себе, одной рукой закрывая мне рот, а другой обнимая за живот. Его большая рука в перчатке сжимает мой живот поверх фартука, закрывающего футболку, а моя спина прижимается к его твердой, как камень, груди.

Он словно стена позади меня, возвышающаяся, непроницаемая.

Я слегка наклоняю голову, чтобы мельком увидеть его красивое лицо, которое, как обычно, выражает неодобрение.

В его глазах темнота.

Переизбыток жестокости.

И теперь все это направлено на меня. Как будто я его чем-то обидела.

Я пытаюсь отдернуть его руку, но он сжимает ее еще сильнее. Поэтому я опускаю ладонь, теряя всякую волю к сопротивлению – хотя у меня ее и не было.

Возможно, ему действительно стало скучно, и теперь он здесь, чтобы закончить начатое.

Я не должна испытывать облегчение от мысли о возможной смерти, но я лучше встречусь с ней лицом к лицу, чем буду объектом удушающей одержимости Джуда.

Он смотрит на меня сверху вниз с маниакальным вниманием, как будто, если я моргну, он не сможет больше меня прочитать.

— Кто хочет твоей смерти, Вайолет?

Я бормочу что-то в перчатку и качаю головой, но он не убирает руку.

— Кому еще ты навредила своей невинностью и этими фальшивыми улыбками?

— М-м-м.

— Но ты не можешь умереть, пока я тебе не разрешу. Единственный, кто может оборвать твою жизнь, – это я. Твой гребаный Бог.

Я дрожу, мои ягодицы неприятно трутся о его джинсы.

Нет.

Я чувствую себя странно всякий раз, когда он смотрит на меня с таким вниманием, как будто раздевает догола и разглядывает мое неприглядное тело.

Меня пронзает леденящее душу осознание – я чувствую себя неуютно рядом с Джудом не только из-за страха. Под этим страхом скрываются осколки чего-то чуждого.

— Так что в следующий раз, когда в тебя будут стрелять, не вставай и не пытайся играть в спасателя. Ты, черт возьми, спрячешься, слышишь меня?

Я широко раскрываю глаза.

— Я видел твои жалкие попытки быть супергероем на записях с камер видеонаблюдения, — он убирает руку от моего рта, затем опускает ее и обхватывает мое горло. Не настолько сильно, чтобы я начала задыхаться, но достаточно, чтобы я не могла пошевелиться. — Поздновато для этого, тебе не кажется?