Третий образ был хуже.

Тишина. Бесконечная, абсолютная, какой не бывает нигде, кроме космоса. Человек в капсуле. Глаза открыты. Он не может двигаться — тело не слушается, как будто между мозгом и мышцами перерезали все провода. Не может кричать — голосовые связки мертвы. Но видит. Видит сквозь стекло капсулы коридор, и коридор пуст, но пуст неправильно. Стены дышат. Медленно, размеренно, как грудная клетка спящего. Металл обшивки перестал быть металлом — он стал чем-то органическим, пульсирующим. Корабль больше не корабль. Корабль стал чем-то другим.

Человек в капсуле спокоен, на его губах улыбка, а глаза медленно закрываются и он проваливается в вечный сон из которого уже никогда не сможет вырваться. Из его груди вырываются облачка с образами: ковбои, зверолюди, магия, интерфейс, как в его любимой книге. Его фантазии и увлечения теперь создают целые миры. И человек счастлив.

Четвёртый образ.

Время прошло. Сколько — непонятно. Годы, десятилетия, может века. Время во сне течёт не так, как снаружи. Но оно всё равно течёт.

Человек в капсуле был стар. Не просто стар — сух как ветка и выжат. Щёки ввалились так глубоко, что скулы торчали остриями, кожа стала пергаментной, полупрозрачной, и сквозь неё проступали тёмные вены, похожие на корни мёртвого дерева. Рот полуоткрыт, дыхание — редкое, мелкое, еле уловимое. Он продолжал спать, но жизнь утекала из него, как вода из треснувшего кувшина, капля за каплей, и остановить это было нельзя.

Образы больше не вырывались из его груди. Ни ковбоев, ни зверолюдей, ни мерцающих рун. Источник иссяк. Колодец, из которого черпали без остановки, пересох до самого дна, и на дне остался только сухой потрескавшийся камень.

Его капсулу оплетали чёрные щупальца — те самые, из моих кошмаров, маслянистые, влажные, пульсирующие в собственном ритме, отличном от ритма корабля. Они присосались к стеклу, к металлу каркаса, к трубкам, которые когда-то поддерживали жизнь в теле, и медленно сжимали. Не чтобы раздавить — чтобы удержать. Не отпустить. Не дать уйти. Всё вокруг капсулы казалось враждебным — стены больше не дышали спокойно, они судорожно дёргались, сокращались, как мышцы в конвульсии. Плёнка на стыках панелей потемнела и загустела. Воздух в коридоре стал мутным, тяжёлым, пахнущим сырой землёй и мертвечиной. Всё вокруг пропахло мертвыми.

Человек не мог проснуться. Он видел сны. Но сны перестали быть его. Что-то чужое, что-то, что пришло снаружи или выросло изнутри — я не мог разобрать, — вползло в его сновидения и начало их пожирать, переваривать, извращать. И фантазии, которые когда-то строили мир, теперь рождали только кошмары. Он был на последнем издыхании, и то, что держало на нём весь этот мир, трещало по швам вместе с ним.

Образы оборвались — как обрезанная плёнка, резко, без перехода и затухания.

Я стоял на площади. Не упал, не потерял сознание, даже ноги не подкосились, хотя, наверное, должны были. По щекам текло что-то тёплое, и я не сразу понял, что это слёзы. Я плакал, но не чувствовал этого — так, как иногда плачешь во сне и обнаруживаешь только утром, по мокрой подушке.

Нексус внутри пульсировал в идеальном унисоне с пульсом под землёй. Два сердцебиения, совпавших до миллисекунды.

Интерфейс мигнул, и перед глазами возникла строка текста:

«Основа обнаружена. Источник: уровень привязки — Первый Слой. Статус: активен. Внимание: контакт невозможен. Требуется уровень души ≥5».

Уровень души. У меня — первый. Пять — это… далеко. Очень далеко. Но контакт возможен, в принципе возможен, и от этого знания что-то внутри сдвинулось, как шестерёнка, нашедшая зацепление.

И ещё — на одну секунду, на одну-единственную секунду, прежде чем я вышел из провала, я почувствовал чьё-то внимание. Усталое. Бесконечно, невыносимо усталое, как взгляд человека, который не спал много лет и давно забыл, что такое отдых. Это внимание коснулось меня — и отпустило, словно у того, кому оно принадлежало, не хватило сил даже на то, чтобы посмотреть дольше.

Я вышел из провала.

Мар стоял в трёх шагах, и по его лицу я понял, что десять минут ещё не прошли, но он был готов рвануть за мной уже через пять.

— Что ты видел? — спросил он, и голос был хриплым.

Я провёл рукой по лицу, стирая слёзы, которые уже высыхали.

— Корабль, — сказал я. — Людей в капсулах. Кого-то, кто строит всё это во сне.

Тишина. Площадь молчала. Башни вокруг смотрели на нас пустыми окнами, и пульс под землёй продолжал отстукивать своё — медленно, мерно, как метроном.

— Ты видел Творца? — спросил Шам, и в его голосе я услышал страх. Настоящий, честный страх, замешанный на благоговении.

— Я не знаю, что я видел, — ответил я. — Но это место… оно неправильное. Всё тут неправильное.

Эхо открыл рот, чтобы спросить что-то ещё, но я покачал головой.

— Потом. Всё потом. Идём обратно.

Мы шли молча. Город вокруг нас медленно возвращался к норме — здания понижались, тёплый неизвестный материал стен сменялся привычным серым камнем, в переулках начали мелькать тени аниподов, не решавшихся приблизиться к нашей группе.

Я думал.

Корабль. Капсулы. Человек, который не может двигаться, но может видеть. Стены, которые дышат. Сны, в которых можно строить.

То, что видит Творец — или тот, кто строит этот мир, — просачивается в мои сны. Щупальца из чёрной жижи — это судорога спящего, который из последних сил держит реальность от распада, и руки его дрожат, и пальцы соскальзывают.

И ещё — Пассажир. Тот, которого мы с Эхо нашли в прошлый раз, в источнике Кошмаров. Человек в капсуле. Один из тех, кто был на корабле. Один из тысяч одиноких, потерянных лиц, страдающих и видящих все ужасы этого мира.

— Ладно, — сказал я, когда мы вышли за ворота Города и увидели впереди Кадию — живую, шумную, с дымом из труб и стуком молотков. Это отрезвило и я, смог думать правильно и рационально. — Философия потом. Осколки нужны сейчас. Разворачиваемся к восточной границе. Пора немного размять косточки и поджарить парочку тварей.

— Сотен тварей, — кровожадно улыбнулся Мар и лихо покрутил револьвер в руке.

Колыбель Прешбурга никогда не славилась спокойствием. Метеориты с неба, разрушенные здания, размазанные по асфальту трупы аниподов, не успевших укрыться от огненных шаров — здесь это было обыденностью.

Но в последнее время стало еще хуже.

Индивидуальные пространства для возрождения не пересекались, иначе любой новичок увидел бы картину, какой Первый Слой еще не знал.

Улицы Колыбели были завалены мертвыми тварями. Аниподы, мимики, зеркальные охотники — все вперемешку. Крупные монстры лежали поодаль, их туши разворочены до такой степени, что не разобрать, кем они были при «жизни». Воздух пропитался едким запахом разложения и чем-то металлическим, что выедало горло при каждом вдохе.

Над кучей из тысяч изрубленных аниподов стоял человек. С ног до головы залитый жидкостью, которая у тварей заменяла кровь. Бородатое лицо изуродовано шрамами — свежими и старыми, заработанными здесь, в бесконечных схватках и попытках вырваться из этого места.

Он стоял, тяжело дышал и смотрел на свои руки — покрытые засохшей кровью, чужой и своей, с разодранными костяшками и ногтями, под которыми застряли ошметки плоти. Пытался вспомнить, кто он. Как здесь оказался. Мысли цеплялись за обрывки памяти, превратившиеся в бесконечной мясорубке в туманные образы: маленький городок с деревянными домами и пыльными улицами, лица людей — родные, знакомые, улыбающиеся или хмурые, но имен он не помнил. Не мог вспомнить ни одного проклятого имени, кроме одного.

Грис.

Это имя въелось ему в мозг так сильно, что заменило его собственное. Стерло все остальное. Но он знал, что он не Грис. Его звали по-другому. Когда-то давно его звали совсем по-другому.

Минуты тишины и спокойствия все же принесли свои плоды. Дыхание выровнялось. Руки перестали дрожать. И человек начал вспоминать. Вспоминать бесконечные сражения в коридорах, залитых кровью и нечистотами. Вспоминать, как кто-то вел его к выходу сквозь толпы врагов.