Что за херня? И в речку нашу как ливанула! Это как бочку воды в котелок маленький вылить. Речушка мелкая, до груди взрослого едва доходила , и это в самых глубоких местах, но широкая, зараза, поэтому и мост длинный был. Вовремя назад рванули, еще даже до середины не доехали, когда река эта новоявленная снесла все напрочь.

Стоим, понять ничего не можем. Что за чудо-юдное? В воде чего только не плывет, видно, деревушку смыло. Вон кадка с бельем, а вон баба на мостках, как на плоту, к другому берегу пристала.

Но вот чего я не ожидал увидеть, так избушки, крякающей в реке. Проплывает она мимо нас. Лапами утиными гребет потихоньку. А на подоконнике невиданная зверушка сидит. Вроде жаба, только здоровая, с собачонку. Еще что странное – белая и пушистая. Сидит, пальцем своим перепончатым в носу ковыряется. Я даже глаза протер. С другой стороны умертвие кота черного примостилось и глазами красными сверкает.

А между ними в глубине избушки у окошка девица нечёсаная. С очень, собаки чернозадые, знакомым подбитым глазом. И глазом этим значит мне подмигивает. У меня рот и открылся. Я даже сказать ничего не мог первые минуты, руку вытянул, дышать забыл как, от зрелища этого.

А она потом ручкой своей белой давай махать мне и поцелуи воздушные посылать. А звери ее странные за ней повторяют. Я никогда, даже в самом страшном сне, не мог представить, чтоб умертвие кота мне поцелуйчики посылать будет. Стою, как по голове мешком пустым ударенный.

А мужики мои спрашивают:

— Это что сейчас было-то?

А я им сквозь силу из себя выдавливаю:

— А это, братцы, невеста моя в избушонке проплыла.

Фига аж знак отвода от нечистой силы сделал:

— Экак, командир угораздило тебя. А притащится к тебе эта растрепа с синяком фиолетовым под глазом ночью— так придется долг мужецкий исполнять, иначе небо бессилием наградит. И жить поживать детей наживать.

Меня аж передернуло.

— Да ладно,— говорю,— если с ней только жить, так чует мое сердце, и котик этот дохлый тоже с нами поселится. А этого белого рядом видал?

— Его, брат, сложно не заметить. Я ж теперь ночами спать не буду, всю думу буду думать, что за колдовство такое страшное с ним приключилось? Лягушонок ж вроде? – посмотрел на меня с ужасом Фига.— Брат, а тебя как заворожит? И будешь ты у нас непьющий, да деньги домой несущий. Ты случайно про тещу у неё тогда не спросил, когда она в лес деру давала? Вот ей небо, у таких мамаши— истинные ведьмы.

— Фига,— с тоской протянул я, провожая взглядом уплывшую вдаль избушку, — не делай мне душевную травму. Мне ж еще с Ангелиной объясняться и, главное, вас еще в Чернозонье вести, а там, мать его, цветочек Аленький расцвел.

Избушка скрылась за поворотом. А нам что делать? Нам на другой берег нужно. Поехали вдоль реки новоявленной. Народ вдоль нее бродить начал. Никто ничего не понимает.

Добрались до деревни ближайшей. Ей повезло, что на пригорке стояла и ущерб их особо не коснулся. Топоры да пилы попросили, плоты строить стали. До вечера провозились. Лагерем здесь же стали. Костер развели. Похлебку замутили. Что самое интересное—отрядцы мои шутить надо мной перестали, а даже с сочувствием поглядывать стали. Фига даже подошел, мысль интересную выразил, от сердца значит всего:

—Может, придушить невесту твою тихонько, да прикопать?

Я на это только буркнул:

— Её еще найти надо для этого и поймать. И чует мое сердце, не будет это дело простым с такой свитой.

Потом мужики решили, что это не гуманно, и предложили скинуться, значит, всем отрядом, чтобы меня графа Ворона из рабства брачного выкупить. Дожил! Точно — найду и придушу!

Проворочался в итоге всю ночь. Только глаза закрываю, как сон снится. Сижу я со своей женой, ну с этой с подбитым глазом, на крылечке избушки этой крякающей. Малиной пахнет—сердце радуется. А рядом животинки эти странные детей наших нянчат. Раз, два в холодном поту проснулся, потом плюнул, поднялся, пошел с мечом разминаться. Вот угораздило же меня.

Но, может, повезет, и унесла ее река, да сгинет она где-нибудь, невеста моя болотная.

Анжи.

Прошли мы немало. На ночлег решили встать рядом с какими-то развалинами. Очень живописными, надо сказать. Столбы вычурные мраморные и остатки стен из белого камня заросли пышноцветущей плетистой розой ярко-красного цвета. Даже Крякве они понравились. Присела она к ним прямо вплотную. И так подвернулась, чтобы плеть цветочная к ней на крышу легла. Девочка, она и в Африке девочка, даже избушка. Тоже украшательством занимается.

Лягуху розы не пошли. Он, бедный, укололся об их шипы, в избушку залезая. Охранять пошел, как сам озвучил. На самом деле на топчан залез и под нос рифмы бормочет. Попросил, когда его накормят, прическу ему сделать новую, под Есенина подстричь. Говорит: «Мы с ним одной масти, беленькие, и талантливые тоже одинаково». Я только хмыкнула, вспоминая его экспромт про компот.

А мы с Пятнашом пошли хворост собирать, да, может, что съедобное отыскать.

Решили по развалинам пройтись.

— Как Мамай прошелся, — оглядела я полуразрушенное жилище.— Пятнашка, здесь война что ли была? Разгребла я мыском сапога щебень на мраморном полу.

— Про это не слышал. Хозяин только упоминал, что волны чудовищ шли периодически из Чернозонья и сметали всё на пути. Но то раньше было, при дедах его, —рассказал померший своей смертью кот, нюхая пахучую розу. Рой пчел жужжал, создавая белый шум. Белая бабочка, махая своими крыльями, уселась на цветок.

Я еще раз осмотрелась. Если бы и было что полезного в этих развалинах, то все уже было либо погребено под толщей зелени, либо украдено до нас.

Начали пробираться дальше, осторожно раздвигая растущие бурным цветом кусты. Пройдя руины насквозь, вышли к небольшой заросшей разнотравьем полянке. Пятнаш остановился и поводил носом, потом двинулся к бугру с растущим на нём кустами смородины.

Поскреб лапой землю и скомандовал:

— Хозяюшка, здесь то ли погребок, то ли землянка. А вход завалило.

Сбегала я к избушке, миску захватила, чтобы вместо лопаты использовать, и принялась за археологические изыскания. Полчаса, наверное, в земле рылась, ногти свои аристократические сломала, пока корни растений вытаскивала. Умертвие со своим утонченным обонянием оказалось право, плотно сколоченный деревянный щит прикрывал вход под землю. Я откинула его в сторону и заглянула внутрь. Деревянная лестница спускалась вниз, в темноту.

Придется бежать обратно за огарком свечи и камешками-зажигалками. Подхватив миску с остатками земли, вернулась к Крякве, поставила орудие копания на крыльцо—потом отмою— и зашла внутрь.

Лягух, покачивая спущенной с топчана лапой, продолжал предаваться искусству.

--Ну чё?—скосил он на меня свои жабьи глазки.

--Погреб нашли. Сейчас смотреть будем, что там.

Ляшка милостиво махнул лапкой:

— Иди с миром. Я тут занят. Решил стихи на песню переложить. Вернетесь, исполню. И да, проанализировал я и решил под Есенина не стричься. Образ Шамана решил на себя примерить. Мы с ним оба такие талантливые, словом не описать. Музом поющим твоим решил стать.

Я только головой покачала:

— Хорошо, что не мужем,—повесилась бы с таким или ночью подушкой придушила тишком.

Вернулась к погребку. Свечку зажгла и вниз полезла.

Свеча осветила небольшое помещение, где стоять можно было только в полусогнутом состоянии. Несколько лопат, грабли с ручной тяпкой, аккуратно поставленные, виднелись около лестницы. На полках стояли плотно закрытые туески из бересты. Штук пять пустых горшков и длинные ящички, видимо, под цветы.

Нашла я там и ларь с инструментами. По мелочи там было: топор, молоток с пригоршней гвоздей, ножницы огромные садовые—как раз Ляшку подстригу ими, веревки моток — кусты подвязывать, скорее всего. Ведро погнутое чуть, и нож, почти кинжал. Удачно мы зашли.

Выволокла я все это на белый свет и, говоря Пятнахе:

—Иди поцелую, нюхач ты мой.

Как же я люблю хозяйством заниматься. И чтобы инструменты различные у меня под рукой были, и горшочки с травками рядком стояли. Моя дачка была самая образцово-показательная. И в больнице впрочем также, только в этом мире расколбас полный, но зато весело.