— Дмитрий Михайлович. Если я дам вам полномочия, ресурсы, приоритет — сколько дотов можно построить к лету сорок первого?

Карбышев задумался. Не спешил с ответом, считал.

— Сборных — четыреста-пятьсот. Если заводы заработают к осени. Металлических — сто-сто пятьдесят. Итого пятьсот-шестьсот укреплённых точек.

— Это не линия обороны.

— Нет. Это узлы сопротивления. Ключевые направления, переправы, перекрёстки дорог. Не сплошной фронт, а опорные пункты, которые замедлят противника.

— На сколько замедлят?

— Зависит от того, как будут защищать. Дот без пехотного прикрытия — мишень. Дот с пехотой, артиллерией, связью — это часы, иногда сутки задержки на каждом рубеже.

Сергей смотрел на чертежи. Блоки, схемы, цифры. Не линия Маннергейма, не линия Мажино. Но что-то. Точки, за которые можно зацепиться.

— Готовьте план. Заводы, мощности, сроки. Где ставить, сколько нужно людей и материалов. Через неделю доложите лично.

— Есть.

Карбышев встал, собрал бумаги.

— Товарищ Сталин. Разрешите вопрос?

— Спрашивайте.

— Почему такая срочность? Граница отодвинулась на запад, угроза отступила. Почему строить нужно сейчас, а не через год, через два?

Сергей посмотрел на него. Седые усы, умные глаза, прямая спина. Человек, который через год попадёт в плен и погибнет в концлагере. Замёрзнет насмерть, облитый водой на морозе. Потому что откажется работать на немцев.

— Потому что через год может быть поздно, — сказал Сергей. — Готовьте план.

Карбышев кивнул и вышел.

Сергей остался один. За окном вечерело, солнце садилось за кремлёвские башни.

Он думал о бетоне. Простая вещь, очевидная. Бетон твердеет полгода. Значит, лить на месте нельзя, не успеют. Значит, нужны заводы, сборные конструкции, металлические башни. Другой подход, другая логистика, другие сроки.

Сколько ещё таких простых вещей он не знает? Сколько очевидных проблем скрыто в планах, которые выглядят гладко на бумаге?

Танки, самолёты, пушки — это понятно. Цифры, которые можно считать, сравнивать, планировать. А бетон, который твердеет полгода? Радиостанции, которые ломаются на марше? Снаряды, которые не подходят к орудиям?

Война состоит из мелочей. Кто знает больше мелочей, тот побеждает.

Он достал блокнот, записал: «Карбышев — план по дотам. Заводы ЖБИ — переоборудование. Судостроители — металлические башни. Проверить: что ещё не успеваем?»

Потом закрыл блокнот и вызвал Поскрёбышева.

— Кто следующий?

1 мая 1940 года. Атлантический океан

Пароход назывался «Серпа Пинту». Португальский, нейтральный, один из немногих, что ещё ходили через Атлантику, не опасаясь немецких подводных лодок. Две трубы, белый корпус, восемьсот пассажиров. Половина бежала от войны: евреи из Германии и Австрии, поляки, чехи, французы. Люди с чемоданами и без надежды на возвращение.

Эйтингон стоял на верхней палубе, смотрел на воду. Океан был серый, неспокойный. Ветер трепал полы пальто, солёные брызги долетали до лица. Пятый день пути, ещё три-четыре до Нью-Йорка.

У левого борта стояла женщина с девочкой лет семи. Обе в тёмных пальто, одинаково худые, одинаково напряжённые. Девочка прижимала к груди тряпичную куклу. Женщина смотрела на горизонт так, словно ждала, что оттуда появится что-то страшное. Беженки из Вены, он слышал их разговор за завтраком. Муж остался, не успел получить визу. Или не захотел уезжать. Или уже не мог.

Эйтингон отвернулся. Чужое горе было фоном, декорацией. Он видел такое в Испании, в Китае, везде, где работал. Люди бегут, люди гибнут, люди теряют всё. Мир устроен жестоко, и его работа не делала мир добрее.

Он путешествовал под именем Ганса Фельдмана, швейцарского коммерсанта из Цюриха. Паспорт настоящий, биография продуманная до мелочей. Торговля медицинским оборудованием, поставки в Латинскую Америку, теперь расширение на американский рынок. Легенда простая, легко проверяемая. В Цюрихе действительно существовала фирма «Фельдман и сыновья», и он действительно числился её представителем. Бумаги в порядке, рекомендательные письма на бланках, визитные карточки с золотым тиснением.

На пароходе он держался особняком. Завтракал в каюте, обедал в ресторане за столиком у окна, ужинал рано и уходил к себе. Вежливый, но замкнутый. Швейцарец, что с него взять.

Соседи по столу, пожилая пара из Вены, пытались завязать разговор. Герр Розенталь, бывший адвокат. Фрау Розенталь, бывшая хозяйка дома на Рингштрассе. Теперь у них два чемодана и адрес родственников в Бруклине.

— Вы тоже в Нью-Йорк, герр Фельдман? По делам?

— По делам. Медицинское оборудование.

— О, как интересно! Мой племянник врач, он уже три года в Америке. Говорит, там нужны хорошие инструменты.

Эйтингон кивал, улыбался, отвечал односложно. Через два дня они перестали пытаться. Решили, наверное, что он сноб. Или что у швейцарцев так принято. Его это устраивало.

Вечером третьего дня он спустился в бар. Маленький, обшитый деревом, с медными светильниками и запахом табака. Десяток столиков, половина занята. Бармен-португалец протирал стаканы, радио бормотало что-то на английском.

Эйтингон сел у стойки, заказал виски. Не потому что хотел пить, а потому что человек, сидящий в баре без стакана, привлекает внимание.

Рядом устроился мужчина лет пятидесяти. Дорогой костюм, золотые запонки, американский акцент. Бизнесмен, возвращается из Европы. Таких на пароходе было немного, большинство плыли в другую сторону — из Европы, не в неё.

— Чёртово время для путешествий, — сказал американец, ни к кому конкретно не обращаясь. — Неделю просидел в Лиссабоне, ждал этот проклятый пароход.

Эйтингон повернул голову, изобразил вежливый интерес.

— Дела в Европе?

— Закрывал контору в Париже. Пока ещё можно. — Американец отхлебнул бурбон. — Через месяц будет поздно. Немцы ударят, это ясно любому идиоту.

— Вы думаете?

— Я не думаю, я знаю. У меня партнёр в Брюсселе, он на прошлой неделе видел немецкие колонны у границы. Танки, грузовики, артиллерия. Они не на парад собираются.

Эйтингон кивнул. Информация не новая, но полезно знать, что об этом говорят открыто.

— Бельгия, Голландия, потом Франция, — продолжал американец. — Линия Мажино? Ерунда. Обойдут через Арденны, как в четырнадцатом году. Французы ничему не научились.

— А Англия?

— Англия будет воевать. Черчилль не отступит. Но одна против Гитлера? — Американец покачал головой. — Им нужны союзники. Русские, например.

Эйтингон позволил себе лёгкую улыбку.

— Русские подписали пакт с Германией.

— Пакты рвутся. — Американец посмотрел на него внимательнее. — Вы швейцарец? Нейтралы всегда осторожны. Но нейтралитет — это иллюзия. Когда большие дерутся, маленьких затаптывают.

Эйтингон допил виски, положил на стойку монету.

— Приятного вечера.

Он вернулся в каюту. Разговор был пустой, но американец сказал одну важную вещь: партнёр в Брюсселе видел колонны у границы. Значит, удар близко. Неделя, две, не больше.

Сенжье. Жена и дети в Брюсселе.

Это меняло расклад. Если немцы ударят, пока он ведёт переговоры, у Сенжье появится новый мотив. Страх за семью. Желание закончить дела в Америке и вернуться. Или невозможность вернуться.

Эйтингон сел за стол, достал блокнот. Записал несколько строк, потом вырвал страницу и сжёг в пепельнице. Привычка. Ничего на бумаге, ничего, что можно прочесть.

Ночами он перечитывал папку. Выучил наизусть биографию Сенжье, вызубрил адреса, имена, даты. Склад на Статен-Айленде, портовый район, улица Ричмонд-террас. Офис компании на Уолл-стрит, одиннадцатый этаж. Квартира на Парк-авеню, дорогой район, старые деньги.

Сенжье жил один. Семья в Брюсселе. Если немцы ударят на запад — а они ударят — близкие окажутся в ловушке. Это важно. Человек, который боится за семью, будет осторожен. Не захочет рисковать, не захочет привлекать внимание. Сделка должна быть чистой и выгодной для обоих.