— Вот так и будете носить, — сказал он и протянул футляр Щукину. — На себе. Не у тёти в буфете. Понял?

— Так точно, — ответил Щукин, держа футляр обеими руками.

— Не понял ты пока, — сказал Савельев без злобы. — Поймёшь, когда тебя с ним ночью в снег выгонят.

Старшины ушли мрачные. Беликов остался. Сёмин сел наконец к столу, раскрыл блокнот.

— По таблицам самое гадкое, — сказал Беликов, когда дверь закрылась. — Новую форму прислали, это ладно. Но старые ещё по рукам ходят. И не везде люди с первого раза перестроятся. Будет путаница.

— Будет, — согласился Савельев.

— И командиров надо гонять, — продолжал Беликов и тут же сам неловко дёрнул головой, будто понял, как прозвучало. — Не в смысле… В общем, вы поняли.

Савельев понял. Капитан имел в виду прежде всего его самого.

— Беликов, — сказал он, не поднимая головы. — Сегодня после отбоя сядешь со мной на станции.

Капитан моргнул.

— В каком смысле?

— В прямом. Покажешь ещё раз.

Беликов совсем растерялся.

— Есть, — сказал он тихо.

Когда все разошлись, Сёмин задержался у двери.

— Оно тебе надо? — спросил он без устава, без «товарищ полковник». Просто как человек, который знает другого давно. — Ты ж не радист.

Савельев усмехнулся одним углом рта.

— И слава богу. Но если ещё раз меня спросят, где у меня батарея и сколько уходит на переключение, я не хочу опять стоять как дурак.

Сёмин посмотрел на него, потом кивнул.

Станцию поставили в маленькой комнате при узле связи. Там всегда было либо слишком жарко, либо слишком холодно, середины не выходило. В ту ночь вышло холодно. Печь давно погасла, на столе горела одна лампа под жестяным колпаком, тени по стенам были длинные и ломкие. Беликов пришёл без шинели, в гимнастёрке, с сержантом Козыревым за спиной. Козырев сначала хотел остаться у двери, но Беликов махнул рукой:

— Иди сюда. Раз уж товарищ полковник решил полезть внутрь, пусть не в одиночку.

— Я не внутрь полезть решил, — сказал Савельев, снимая перчатки. — Я решил потом не терять лишние пять минут. Это разные вещи.

Первые полчаса Савельев чувствовал себя именно так, как и должен чувствовать командир полка, который тридцать раз видел станцию, но никогда не работал на ней сам. Всё вроде несложное, пока тебе это показывают. И всё сразу становится липким, раздражающим и ненадёжным, как только начинаешь делать сам. Пальцы не там, глаз цепляется не за то, вопрос формулируется слишком поздно.

Беликов объяснял коротко, терпеливо, без тени ехидства, и это почему-то бесило ещё сильнее. Козырев молчал, только иногда подсовывал нужный инструмент раньше, чем Савельев успевал спросить.

— Вот здесь, — сказал Беликов, — если частота ушла, не надо крутить всё подряд. Вы сначала проверяете это. Потом батарею. Потом лампу. В таком порядке. Иначе только сами себя запутаете.

Савельев взял в руку батарею.

— Сколько по времени на замену?

— Если не в снегу и руки не деревянные — минута с хвостом. Если в снегу, то как пойдёт.

Козырев, не поднимая глаз, сказал:

— Если ключ не искать по карманам, быстрее.

Новые футляры пришли пока только на часть расчётов — первая партия, грубая, пахнущая свежим брезентом и клеем. Таблицы частот прислали новой формы, удобнее прежних, но старые ещё не везде успели выбить из рук. Кто-то уже понаписал на полях своё, по привычке превращая всё в кашу. Старшины с кислым лицом выдавали комплекты расчётам и потом по десять раз в день проверяли, на месте ли. Сёмин гонял командиров батальонов вопросами так, что у тех на третий день начинал дёргаться глаз от слов «время переключения». Беликов почти не вылезал из рот.

Проверки пошли не только у них. По дивизии и дальше по округу в эти дни гоняли сразу несколько полков, иногда по связи, иногда по взаимодействию с артиллерией, иногда просто лезли в ту самую хозяйственную мелочь, на которую раньше махали рукой. Но к Савельеву вернулись отдельно. Слишком уж показательно он тогда провалился, чтобы теперь не посмотреть, сдвинулось у него что-нибудь или нет.

Утро было тёмное, с колючим мелким снегом, который не валил, а висел в воздухе и лез в глаза. На плацу ещё только строили первый батальон к занятиям, кухня дымила, из конюшни выводили пару лошадей, когда на территорию полка въехали сразу три машины.

Савельев, когда увидел машины, даже не выругался. Уже перегорело. Просто застегнул китель до конца и сказал Сёмину:

— Пошли. Посмотрим.

В этот раз никого сверху, кроме дивизионного начальства, не было. Ни Кремля, ни Генштаба. От этого на душе стало чуть легче, но совсем ненамного.

Проверку объявили на сразу. Батальону выход на запасной рубеж. Проводную связь — условно уничтоженной через восемь минут после начала. Артиллерии — ожидать коррекции. Полковому штабу — работать по факту. Без задержки, без дополнительных разъяснений.

Генерал-майор, тот самый, с прошлой проверки, спрыгнул из машины и сразу подошёл к Савельеву.

— Начинаем, — сказал он. — Без прелюдий.

— Понимаю.

— И ещё, Савельев. Не пытайтесь сегодня мне понравиться. Мне это ни к чему.

— А я и не умею, товарищ генерал.

Тот чуть дёрнул усом. То ли это была тень улыбки, то ли мороз так схватил лицо. Учения начались быстро и некрасиво. Как всё, что хоть чуть-чуть похоже на правду.

Савельев стоял в землянке у карты вместе с Сёминым и Беликовым. Козырев сидел у станции. На этот раз у него на ремне висел тот самый жёсткий футляр. Новый, ещё почти чистый. Первые минуты шли ровно. Потом связист у телефона поднял голову:

— Провод на второй батальон пропал.

По старой привычке Савельев сначала посмотрел на телефониста, будто тот ещё мог оживить мёртвую линию одним повторным вызовом, и сам же зло оборвал эту паузу.

— Резерв?

— Основной батальонный не отвечает. Проверяем резервный, — отозвался телефонист.

— Радио — готовность, — сказал Савельев, уже глядя на Козырева.

— Что у них по запасному рубежу? — спросил Савельев.

— Левее перелеска, — отозвался Сёмин. — Если успели сместиться.

Козырев пробился на батальон с третьего вызова. Не чисто, с треском, но внятно.

— «Волга», я «Сосна». Как слышите? Приём.

На поле в это время второй батальон полз по снегу на новую позицию. Командир батальона, капитан Жилин, орал на своих так, что голос доносился даже сюда, до штаба, рваным металлом. Артиллеристы получили квадрат и начали работать с задержкой, но уже не стояли без дела. Где-то справа за перелеском прозвучали первые холостые залпы.

— Батарея держит? — спросил Савельев, не отрывая глаз от карты.

Козырев, вслушиваясь в треск, ответил:

— Пока да.

— «Пока» это сколько?

Сержант пожал плечом, не отрываясь от ящика.

— На морозе кто ж её заранее уговорит.

Через пару минут связь снова поплыла. Козырев без слов дёрнул футляр, раскрыл, вытащил запасную батарею. На всё ушло меньше минуты.

31 декабря 1940 года. Москва.

Утро было ещё тёмным, когда Поскрёбышев вошёл с первой папкой. В кабинете горела зелёная лампа, на подоконнике белела узкая полоска инея, а на краю стола лежал забытый со вчерашнего вечера жёсткий футляр от радиостанции. Принёсли его вместе с бумагами, показать новый образец, да так и оставили. Сталин машинально взял футляр в руку, покрутил, положил обратно и только потом открыл папку.

Наверху лежала сводка по декабрьским проверкам. Пересыпкин, как всегда, не удержался и уже прошёлся по полям карандашом. Там, где какой-нибудь штабной умник написал «имеется положительная динамика», на полях стояло короткое: «где именно». Где шла фраза «мероприятия по обеспечению носимого резерва в целом выполнены», сбоку тянулось злое: «сколько полков». Сталин пробежал глазами первую страницу, вторую, третью. По цифрам выходило, что что-то двинулось. В нескольких полках запасные комплекты уже таскали при расчётах. По времени перехода на радио тоже стало лучше. Не везде. И не настолько, чтобы хлопать в ладоши. Но стало.