Дом двадцать пять, одиннадцатый этаж. Эйтингон поднялся на лифте, нашёл нужную дверь. Табличка: «African Metals Corporation». Никакого упоминания об Union Minière. Осторожный бельгиец.

Секретарша была молодая, светловолосая, с профессиональной улыбкой.

— Чем могу помочь?

— Ганс Фельдман, из Цюриха. Хотел бы видеть мистера Сенжье.

— У вас назначена встреча?

— Нет. Но передайте, что дело касается радия. И Конго.

Секретарша посмотрела на него внимательнее. Что-то изменилось в её глазах, профессиональный интерес.

— Подождите минуту.

Она скрылась за дверью. Эйтингон сел в кресло, положил шляпу на колени.

Минута превратилась в пять. Потом в десять. Он не торопился. Сенжье думал, оценивал, решал. Это нормально.

Дверь открылась.

— Мистер Сенжье примет вас.

Кабинет был просторный, но скромный. Письменный стол, два кресла, книжный шкаф. Ни картин, ни украшений. На столе папки, бумаги, телефон. Окно выходило на соседнее здание, кирпичную стену в десяти метрах.

Сенжье стоял у окна. Повернулся, когда Эйтингон вошёл.

Высокий, худой, седые волосы, аккуратные усы. Костюм дорогой, но не новый. Лицо усталое, глаза настороженные. Человек, который много видел и мало чему верил.

— Мистер Фельдман? — Французский, с лёгким фламандским акцентом.

— Monsieur Sengier. — Эйтингон ответил по-французски. — Благодарю, что приняли.

Сенжье указал на кресло.

— Садитесь. Моя секретарша сказала, вы хотите говорить о радии.

— И о Конго.

— Это одно и то же. — Сенжье сел напротив, сложил руки на столе. — Я слушаю.

Эйтингон выдержал паузу. Оценивал собеседника, искал подход.

— Я представляю швейцарскую медицинскую компанию. Мы производим радиевые препараты для лечения рака. Поставляем в клиники Европы и Латинской Америки.

— Швейцария, — повторил Сенжье. — Нейтральная страна.

— Именно поэтому мы всё ещё работаем. Война не затронула нас напрямую.

— Пока.

Эйтингон кивнул, принимая поправку.

— Пока. Но спрос на радий растёт. Больницы переполнены, раненых много. Нам нужно сырьё.

— Урановая руда.

— Да. И насколько я знаю, у вас есть то, что нам нужно.

Сенжье молчал. Глаза холодные, оценивающие. Глаза человека, который привык к тому, что его обманывают.

— Откуда вы знаете, что у меня есть? — спросил он наконец.

— Это не секрет. Union Minière, шахта Шинколобве. Лучшая урановая руда в мире. Содержание в десятки раз выше, чем у других.

— Вы хорошо осведомлены.

— Я делаю домашнюю работу.

Сенжье чуть улыбнулся. Первая трещина в броне.

— Допустим. Что конкретно вы хотите?

— Купить руду. Много. Сколько есть.

— Сколько есть? — Сенжье поднял бровь. — Вы понимаете, о каких объёмах идёт речь?

— Понимаю. Тысяча тонн, может больше. Всё, что лежит на вашем складе на Статен-Айленде.

Теперь Сенжье молчал дольше. Смотрел на Эйтингона по-другому, с новым интересом.

— Вы знаете про склад.

— Знаю.

— Откуда?

Эйтингон улыбнулся.

— Monsieur Sengier, вы умный человек. Вы вывезли руду из Конго в тридцать девятом, до того, как началась война. Вывезли сюда, в Америку, подальше от немцев. Разумно. Но руда лежит без дела уже полгода. Вы ждёте покупателя. Я здесь.

Сенжье встал, подошёл к окну. Стоял спиной к Эйтингону, смотрел на кирпичную стену напротив.

— Ко мне уже приходили, — сказал он, не оборачиваясь. — Французы. Жолио-Кюри, знаете такого?

— Слышал.

— Великий физик. Нобелевский лауреат. Говорил о военном потенциале урана. О бомбах, которые могут уничтожить целые города. Красивые слова, страшные идеи. Но денег у него не было. А потом Франция пала, и он замолчал.

Сенжье обернулся.

— Вы тоже будете говорить о бомбах?

— Нет. — Эйтингон покачал головой. — Я буду говорить о радии. Медицина, больницы, лечение рака. Ничего военного.

— Тысяча тонн руды для медицины?

— Долгосрочная программа. Мы планируем на годы вперёд.

Сенжье смотрел на него. Молчал. Думал.

— Вы не швейцарец, — сказал он вдруг.

Эйтингон не изменился в лице.

— Почему вы так думаете?

— Акцент. Вы говорите по-французски хорошо, но не как швейцарец. Скорее как человек, который учил язык в другом месте. В России, например.

Пауза. Эйтингон выдержал взгляд Сенжье.

— Я много где жил, — сказал он спокойно. — Детство в Женеве, учёба в Париже, работа по всей Европе. Акцент у меня смешанный.

— Возможно.

Сенжье вернулся к столу, сел.

— Допустим, я вам верю. Допустим, вы действительно швейцарский коммерсант, который хочет купить руду для медицинских целей. Сколько вы готовы заплатить?

— Назовите цену.

— Руда стоит дорого. Добыча, транспортировка, хранение. Я потратил много денег, чтобы доставить её сюда.

— Я понимаю. Назовите цену.

Сенжье помолчал.

— Доллар за фунт. Это минимум.

Эйтингон быстро посчитал в уме. Тысяча тонн, два миллиона фунтов. Два миллиона долларов. Много, но не запредельно.

— Это обсуждаемо, — сказал он. — Если условия доставки будут приемлемыми.

— Доставка ваша забота.

— Хорошо. Тогда давайте обсудим детали.

Сенжье откинулся в кресле. Смотрел на Эйтингона, и в глазах его было что-то новое. Не доверие, нет. Но интерес. Готовность слушать.

— У меня есть условия, — сказал он. — Первое: сделка официальная. Контракт, банковский перевод, все документы в порядке. Я не хочу проблем с американскими властями.

— Разумно.

— Второе: я хочу знать, куда пойдёт руда. Не конечное назначение, это ваше дело. Но страну. Швейцария?

— Швейцария, — подтвердил Эйтингон.

— Хорошо. Третье: оплата вперёд. Половина при подписании контракта, половина при отгрузке.

— Это можно обсудить.

— Это не обсуждается.

Эйтингон кивнул. Жёсткие условия, но справедливые. Сенжье защищал себя.

— Мне нужно связаться с моими партнёрами, — сказал он. — Обсудить цену и условия. Это займёт несколько дней.

— Я никуда не спешу. — Сенжье встал, протянул руку. — Мистер Фельдман, было приятно познакомиться. Надеюсь, мы сработаемся.

Эйтингон пожал руку. Крепкое рукопожатие, сухая ладонь.

— Я тоже надеюсь, monsieur Sengier.

Вышел из офиса, спустился на улицу. Уолл-стрит кипела, люди спешили по своим делам. Он шёл медленно, думая о разговоре.

Сенжье не поверил в швейцарского коммерсанта. Это было ясно. Но согласился говорить. Деньги ему нужны. Сделка возможна.

Два миллиона долларов. Дорого. Но Берия сказал: полные полномочия. Деньги найдутся.

Эйтингон свернул на Бродвей, поймал такси.

— Отель «Пенсильвания».

Теперь нужно связаться с Амторгом. Передать информацию, получить инструкции. Колесо закрутилось.

Такси нырнуло в поток машин на Бродвее. Эйтингон откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Первый раунд за ним.

8 мая 1940 года. Москва, Генеральный штаб

Зал оперативного управления был тот же, что в марте. Та же карта на стене, те же стулья, тот же запах мела и табака. Но люди смотрели по-другому. Норвегия научила.

Сергей сел в углу, как и в прошлый раз. Наблюдатель. Тот, кто смотрит и делает выводы.

Тухачевский стоял у синих фишек, руки за спиной. Рядом Иссерсон с блокнотом, Баграмян с линейкой. Лица сосредоточенные, глаза горят. Они готовились к этой игре месяц. Готовились побеждать.

Шапошников у красных. Василевский, Ватутин, Ковалёв. Ворошилов сидел в первом ряду, насупленный. После совещания в апреле он понимал ставки лучше прежнего. Жуков прилетел из Риги вчера, сидел рядом с Сергеем, молчал.

— Условия, — начал Шапошников. Голос ровный, привычный. — Дата начала: раннее лето, условно. Внезапное нападение по норвежскому образцу. Авиаудар в первые минуты, одновременно переход границы. Красные применяют систему готовностей, которую мы разработали в апреле. Пособие по обороне в действии.