Сталин посмотрел на него.

— И что вы из этого выводите?

Тимошенко не ответил сразу.

— Что ломать придётся не одного полковника, — сказал он. — Всю привычку. Пока командир считает, что связь — это где-то сбоку, у связистов, он и будет получать батальон в треске и дыму. Но если сейчас все дружно кинутся требовать, чтобы комдивы и полковники сидели на рациях как сержанты, тоже ерунда выйдет. Не тому учим.

— Этого никто и не требует, — спокойно сказал Пересыпкин. — Требуется, чтобы командир знал, где у него проблемы. Сейчас часто выходит наоборот: радист понимает, что батарея сядет, старшина знает, что запас в машине, а командир думает, что «резерв переключён» и дело сделано. Пока не поздно не замечает. Когда уже поздно орёт.

Полковник-артиллерист перевернул лист и добавил, глядя в свои записи:

— На проверке командир полка продолжал требовать уточнения от батальона даже тогда, когда устойчивой связи уже не было. То есть он действовал как при целом проводе. На запасную схему перешёл формально.

Эта фраза легла на стол тяжело. Генерал-майор хотел возразить, было видно, но полковник говорил о своём, о том, что видел сам, и спорить с этим выходило неудобно.

Сталин взял карандаш, постучал тупым концом по записке Пересыпкина.

— Что можно сделать быстро?

Пересыпкин будто ждал именно этого. Он сдвинул к центру стола два листа и ту самую маленькую коробку, что принёс с собой. Снял салфетку. Под ней оказался жёсткий футляр с ремнём, размером чуть больше ладони.

— Это пока черновик, — сказал он. — Малый комплект к станции. Лампа. Предохранители. Батарея. Ключ. Всё в одном месте. За неделю можно дать образец, за две-три начать выпуск по партиям. Если не упрёмся в материалы.

Тимошенко взял футляр, покрутил в руке. На вид вещь была грубая, но добротная.

— Если это будет мягкая тряпка, опять начнут держать в кузове, — сказал он и сжал ладонью край футляра. — Это правильно. Жёсткий.

— Я о том же, — кивнул Пересыпкин. — Сейчас у нас половина беды не в отсутствии запаса вообще, а в форме его хранения. На бумаге есть, на земле нет.

— Дальше, — сказал Сталин.

— Таблицы частот, — Пересыпкин подвинул второй лист. — Привести к одному виду. Крупная сетка, один порядок замены, один порядок доведения. Сейчас местами такие простыни, что их и в тепле неохота разворачивать. В поле их просто проклинают.

Генерал-майор не выдержал, вмешался уже без официоза:

— Их проклинают не только в поле, товарищ Сталин. Их и в штабе читают как приговор.

Пересыпкин коротко усмехнулся, не споря.

— Ну вот, значит, я не ошибаюсь.

Шапошников, до этого слушавший почти неподвижно, сдвинул к себе схему с полигона.

— По линии что? — спросил он.

Генерал-майор заговорил сразу.

— Линию можно уводить дальше. На полигоне расстояние между основной и резервной было недостаточное. Это признаём. Но на местности тоже не везде красиво получается. Лес, овраг, снег, техника…

Тимошенко положил футляр обратно на стол.

— С линией ясно. Это можно поправить приказом. А с людьми?

Вот тут комната снова чуть застыла. С предметом всегда легче. Его можно показать, нарисовать, утвердить. С человеком хуже. Он вроде понимает, а потом всё равно делает так, как привык за двадцать лет.

Шапошников провёл ладонью по бумаге.

— Людей делим на две части, — сказал он. — Связисты и командиры. Связистов сразу на зимнюю практику. Не в классе, а на морозе, на ветру, в снегу. Командиров не переучивать заново, а то мы утонем. Их надо проверять на понимание своей схемы управления. Внезапно. Что сделаете, если провод умер? Сколько времени уйдёт на переход? Где запас? Кто несёт? Что отдадите артиллерии, если батальон ушёл, а связи нет? Если человек на это мямлит, у него не просто пробел. У него полк в ж…

Тимошенко слушал, слегка наклонив голову. Потом кивнул.

— Вот так уже ближе. Не радиста из него делать, а хозяина своей связи.

— И ещё, — сказал Пересыпкин, поднимая палец, как преподаватель, который сам не любит этот жест, но без него никак. — Надо перестать в отчётности мерить удобнее. Пока в рапорте можно сдвинуть начало отсчёта и получить красивое время, мы будем лечить бумагу. На местах все очень быстро понимают, что от них хотят: не исправить, а уложиться в строку.

Полковник-артиллерист негромко сказал:

— Это не только по связи.

Все это и без него знали. Оттого и вышло неприятно.

Сталин некоторое время смотрел в окно. Во дворе проходили двое бойцов с лопатами, один тащил их на плече, как винтовки. Потом повернулся обратно.

— Делим, — сказал он. — До конца декабря и до весны. Что делаем сейчас, что потом. Без разговоров «вообще надо».

Он взял чистый лист и провёл карандашом посередине черту. Слева написал: «До 1 января». Справа: «До весны».

— Слева, — сказал он. — Носимый комплект. Единая форма таблиц. Повторные проверки без предупреждения. Разнос резервной линии. Проверка командиров вопросами по своей схеме. Что ещё?

Шапошников сразу ответил:

— Временные нормы переключения. Не как сейчас, когда каждый пишет «восстановил управление» и под этим понимает своё. Нужно установить, от какого момента считаем и что считаем восстановлением.

— Верно, — сказал Сталин и записал.

Тимошенко добавил:

— И не одну проверку. Сейчас все за две недели натаскают одних и тех же людей на одну и ту же дырку, а мы потом будем радоваться своему уму. Нужны ещё два округа. Выборочно. Ну и про этот тоже не забыть, для порядку.

— Выпуск батарей, — сказал Пересыпкин. — Не обещаю быстро. Узкие места есть.

— Ламп, — добавил Шапошников.

— Ремонтных наборов, — тихо вставил полковник-артиллерист, и все повернулись к нему. Он чуть смутился, но продолжил. — На батареях тоже. Не только у радистов. Пока мелочь ломается, мы гоняем машину или человека за одним предохранителем и теряем время.

Тимошенко хмыкнул:

— Видите, заразное дело.

Генерал-майор вдруг сказал, глядя в стол:

— Разрешите добавить?

— Добавляйте.

— Надо учить не только связистов и командиров, — сказал он. — Старшин. Хозяйственников. Тех, кто на местах решает, где что лежит. Потому что можно сто раз приказать «носить при расчёте», а какой-нибудь аккуратный старшина всё равно уберёт запас обратно в ящик, чтобы, не дай бог, не разбили и не спросили с него.

Пересыпкин кивнул.

— Это правда.

Шапошников тоже кивнул.

— И это даже не глупость, — сказал он. — Это старательность, ушедшая не туда. От неё хуже всего.

Сталин записал и это. Некоторое время слышно было только, как кто-то двигает по столу бумагу да как за стеной открыли и закрыли дверь. Разговор наконец вышел из стадии, где каждый охраняет своё ведомство, и вошёл в другую, менее приятную. Где уже все понимают, что речь не об одном полке и не об одной проверке.

Тимошенко, уставившись на колонку «До весны», сказал:

— Всё это верно. Только надо сразу сказать себе одну вещь. За месяц мы армию не переломим. И к весне не всю. Иначе начнём опять издавать красивые слова, а потом удивляться, что люди живут по-старому.

Шапошников:

— Не переломим, — сказал он. — Но можно перестать врать себе, это уже немало.

Тимошенко усмехнулся без радости.

— Мало. Но хоть так.

Пересыпкин поднял с края стола свой футляр, посмотрел на него:

— Я сегодня же дам задание по упаковке и комплекту. Но если в частях начнут это складировать по шкафам, мы опять вернёмся к тому же.

— Поэтому и проверки, — отрезал Тимошенко. — Внезапные. Открыли сумку — есть. Нет — значит, нет. Без разговоров, что «временно переложили».

Полковник-артиллерист осторожно кашлянул.

— Можно ещё одно? — спросил он. — По взаимодействию.

— Говорите.

— На проверке у нас артиллерия ждала точную поправку, потому что так было по схеме. Но если схема уже не актуальна, надо иметь запасной порядок работы. Грубее. Менее точный. Но сразу. Иначе все сидят и ждут идеала, которого уже не будет.