— Тысячу сделать за год?

— Если удвоить производство — можно. Но это значит новые цеха, новое оборудование, новые рабочие.

— Станки из Америки идут. Микоян занимается.

— Знаю. Но станки — это полдела. Нужны люди, которые умеют на них работать.

Сергей отложил папку.

— Что предлагаешь?

Смушкевич выпрямился.

— Три вещи. Первое — ускорить подготовку пилотов. Сейчас лётная школа — два года. Нужно сократить до года, без потери качества.

— Возможно?

— Если убрать лишнее из программы — да. Меньше теории, больше практики. Меньше строевой, больше полётов.

— Хорошо. Второе?

— Тактика. Наши пилоты учатся по старым уставам. Звено из трёх самолётов, жёсткий строй, атака в лоб. Немцы воюют иначе. Пары, свободный манёвр, удар сверху из солнца.

— Откуда знаешь?

— Испания. Я там видел, как они дерутся. И в Монголии японцы переняли их тактику.

— Школа воздушного боя работает?

— Работает. Через неё прошло триста человек с января. Лучшие пилоты, командиры звеньев и эскадрилий. Учим новой тактике: пары вместо троек, вертикальный манёвр, эшелонирование по высоте.

— Результаты?

— Те, кто прошёл школу, летают иначе. Понимают, что к чему. Но их мало. В строевых частях — тысячи. И там сопротивление. Старые командиры не хотят переучиваться. Говорят: «Мы в гражданскую победили, и сейчас победим».

— А ты что говоришь?

— Говорю: гражданская война — это не война с немцами. Другая техника, другая тактика. Кто не перестроится — погибнет.

— Слушают?

— Не все.

Сергей встал.

— Напиши рапорт. Кто сопротивляется, кто мешает. С именами, с должностями. Разберёмся. И расширяй школу. Сколько сейчас инструкторов?

— Двенадцать. Все из Испании или с Халхин-Гола.

— Удвой. Пропускную способность — тоже. К концу года через школу должна пройти тысяча человек.

— Слушаюсь.

— Третье что?

— Радары.

Сергей остановился.

— Что радары?

— Связка. Радар видит противника, наводит истребители. Без радара мы слепые. Немцы придут, разбомбят аэродромы на земле, как в Польше. Самолёты сгорят, не взлетев.

— Берг был утром. План готов.

— Хорошо. Но нужно отработать взаимодействие. Радар — это одно, истребители — другое. Между ними должна быть связь, понимание, скорость.

— Что предлагаешь?

— Учения. Настоящие, с радарами. Пусть операторы учатся наводить, пилоты — выполнять команды. Чтобы к лету всё было отлажено.

Сергей вернулся к столу.

— Организуй. С Бергом договорись, с ПВО. Первые учения — в августе. Доклад мне лично.

— Слушаюсь.

— Что-то ещё?

Смушкевич переступил с ноги на ногу.

— Одно. Не по теме.

— Говори.

— Франция пала. Англия одна. Если Гитлер добьёт англичан…

— Он не добьёт.

Смушкевич поднял брови.

— Уверены?

— Уверен. Англичане будут драться. У них радары, у них истребители, у них Ла-Манш. Немцы завязнут.

— А потом?

— Потом Гитлер повернётся к нам. Но это будет через год. Может, полтора.

— Полтора года — это мало.

— Это всё, что есть. Работай.

Смушкевич встал, надел фуражку.

— Сделаем, товарищ Сталин.

— Сделай.

Смушкевич вышел. Свет в кабинете стал мягче, тени потянулись к восточной стене.

Сергей посмотрел на часы. Шестой час.

Собрал бумаги, убрал в сейф. Вышел из кабинета, кивнул Поскрёбышеву.

— На сегодня всё. Если срочное — звони на дачу.

— Понял, товарищ Сталин.

Машина ждала у подъезда. Сергей сел, откинулся на сиденье. Шофёр тронул, машина покатила через Кремль, к воротам.

Июнь 1940 года. Тихий океан.

Корабль назывался «Хэйан-Мару». Японский, пассажирско-грузовой, шесть тысяч тонн. Шёл из Сан-Франциско в Иокогаму, оттуда отдельным рейсом во Владивосток. Двенадцать дней до Японии, ещё три до советского берега.

Эйтингон стоял на верхней палубе, смотрел на воду. Океан был спокойный, ленивый. Волны катились низкие, пологие, словно море дышало во сне. На горизонте ничего. Ни земли, ни дыма, ни паруса. Пустота от края до края.

Он курил, облокотившись на леер. Ветер сносил дым за корму, мешал с запахом соли и машинного масла. Четвёртый день пути.

Пассажиров было мало. Два десятка японцев, возвращающихся из Америки. Несколько миссионеров. Пожилой немец с женой, едущий в Шанхай. Американский журналист, молодой, шумный, с вечным блокнотом в руках. И он, Эйтингон, под чужим именем, с чужими документами, с заданием, которое уже выполнено.

Руда плыла другим путём. «Санта-Мария», панамский флаг, через канал и дальше, вдоль побережья обеих Америк, потом через Тихий океан во Владивосток. К середине июля дойдёт, если не случится ничего непредвиденного. А он возвращался налегке. Швейцарский коммерсант, торговля медицинским оборудованием, командировка закончена.

Три месяца в Америке. Он до сих пор не мог выстроить эту страну в голове. Слишком много всего, слишком громко, слишком ярко.

Нью-Йорк ошарашил его в первый же день. Он видел большие города. Москву, Берлин, Париж, Шанхай. Но такого не видел нигде. Небоскрёбы росли из земли, как зубы великана. Улицы гудели автомобилями, тысячи машин, десятки тысяч, каждая вторая новенькая, блестящая. Витрины ломились от товаров. Рестораны, кинотеатры, магазины. Реклама на каждом углу, неоновые буквы, зазывающие купить, попробовать, развлечься.

А рядом, в двух кварталах от Бродвея, он видел очередь за бесплатным супом. Люди стояли молча, с жестяными мисками в руках. Мужчины в потёртых пиджаках, женщины с детьми. Лица землистые, глаза пустые. Ждали, пока монашки в чёрном разольют похлёбку из огромных баков.

Великая депрессия закончилась, говорили газеты. Экономика растёт, безработица падает. Может быть. Но эти люди в очереди ничего не знали о росте экономики.

Эйтингон докурил, щелчком отправил окурок за борт. Достал новую сигарету, но прикуривать не стал. Вертел в пальцах, думал.

В Москве тоже стояли очереди. За хлебом, за керосином. Он помнил эти очереди с детства, они никуда не делись. Но там было другое. Там человек в очереди знал, что завод строится. Что через год, через два станет легче. Что дети его будут жить лучше, чем он.

Здесь никто ничего не строил. Здесь просто ждали. Может, повезёт. Может, найдётся работа. Может, кто-то подаст. А может, и нет.

Он вспомнил разговор с американцем на пароходе по пути в Нью-Йорк. Бизнесмен, запонки золотые, костюм дорогой. Говорил о Европе, о войне, о политике. Умный человек, видит, что происходит. Но когда Эйтингон спросил его о безработных на улицах, тот пожал плечами. Бездельники, сказал. Кто хочет работать, тот работу найдёт. Америка даёт возможности каждому.

Каждому. Эйтингон видел этих «каждых» в доках Бруклина. Грузчики, ожидающие найма с четырёх утра. Темнокожие отдельно, белые отдельно. Если возьмут десятерых, негров возьмут последними. Или не возьмут вовсе.

В Советском Союзе такого не было. Не потому что советские люди добрее или умнее. Просто закон запрещал. Простая вещь, несколько строк в кодексе. Дискриминация по расе, национальности, происхождению карается. И люди знали, что карается не на бумаге. По-настоящему.

Американцы этого не понимали. Для них свобода значила одно: каждый сам за себя. Хочешь разбогатеть — разбогатей. Хочешь сдохнуть под забором — сдохни. Твоё дело, твой выбор.

Солнце село. Небо над горизонтом погасло, из оранжевого стало серым, потом тёмно-синим. Зажглись первые звёзды. Те же, что над Москвой, над Берлином, над Мадридом. Большая Медведица, Полярная звезда. Мир круглый, а небо одно.

Эйтингон закурил наконец. Стоял, смотрел на воду, слушал гул машин под палубой.

Он не был философом. Двадцать лет в разведке приучили думать конкретно: задача, план, исполнение. Но иногда, в такие вечера, когда вокруг пусто и тихо, мысли текли сами, без усилий.