Люди начали расходиться. Собирали бумаги, переговаривались вполголоса. Тухачевский задержался у карты, что-то измерял линейкой. Шапошников убирал фишки в коробку.

Жуков подошёл к Сергею.

— Товарищ Сталин. Можно слово?

— Говорите.

— Сегодняшняя игра… лучше, чем в марте. Намного лучше. Но меня беспокоит одно.

— Что именно?

— Мы играем против самих себя. Тухачевский знает наши планы, мы знаем его. В реальности будет иначе. Противник сделает то, чего мы не ждём.

— Например?

— Не знаю. В этом и проблема. В Норвегии немцы высадились в шести местах одновременно. Никто этого не ждал. Они сделают что-то подобное и здесь. Мы должны быть готовы к неожиданностям.

— Как?

Жуков помолчал.

— Гибкость. Не привязываться к планам. Если план не работает — менять на ходу. Это сложно, этому трудно научить. Но без этого проиграем.

Сергей смотрел на него. Жуков стоял прямо, руки по швам, взгляд твёрдый. Через год станет начальником Генштаба. Будет менять планы на ходу, затыкать дыры, спасать то, что можно спасти.

— Учтём, — сказал Сергей. — Спасибо, Георгий Константинович.

Жуков кивнул и вышел.

9 мая 1940 года. Крым, Ялта, санаторий «Красное знамя»

Кошкин сидел на веранде, укутанный в плед, и смотрел на море. Майское солнце грело лицо, солёный ветер шевелил волосы. Внизу, под обрывом, волны бились о камни — мерно, ритмично, как пульс самой земли.

 Он дышал. Просто дышал, глубоко, медленно, как велел врач. Лёгкие ещё болели, но уже не так, как в начале апреля. Тогда каждый вдох был пыткой, каждый кашель отдавался ножом в груди.

 Двусторонняя пневмония, сказали врачи в Кремлёвской больнице. Застудился на пробеге.

 Третья остановка. Километров двести от Харькова, посреди голой степи. Ветер такой, что сбивает с ног. Небо серое, низкое, снег летит почти горизонтально.

 Танки остановились. Из люка первого выбрался механик Гринько, молодой, в ватнике и шапке-ушанке.

 — Товарищ Кошкин! Коробка барахлит. Третья не входит.

 Кошкин вылез из кабины тягача. Мороз ударил в лицо, вдох резанул по лёгким. Минус пятнадцать, а с ветром все двадцать пять. Он подошёл к танку, стукнул по броне.

 — Показывай.

 Залез внутрь. Тесно, пахнет соляркой и горячим металлом. Двигатель работал на холостых, грел отсек. Кошкин сел на место водителя, попробовал рычаг. Третья передача входила туго, со скрежетом.

 — Синхронизатор. Надо снимать крышку.

 Гринько посмотрел в люк на метель.

 — Сейчас? Товарищ Кошкин, может, дотянем до ночёвки?

 — Дотянем, а коробка развалится. Инструмент давай.

 Работали снаружи, стоя на коленях в снегу. Кошкин держал фонарь, Гринько откручивал болты. Руки мёрзли даже в рукавицах. Ветер задувал снег под воротник, забивал глаза.

 — Не идёт, — Гринько дёргал ключ. — Примёрз, сволочь.

 — Давай сюда.

 Кошкин стянул рукавицы. Голыми пальцами ухватился за ключ. Металл обжёг холодом. Дёрнул. Болт не поддавался.

 Он навалился всем весом. Кожа на пальцах прилипла к металлу. Рывок. Болт сорвался, ключ выскользнул, ударил по костяшкам. Кровь выступила чёрными каплями на побелевших пальцах.

— Товарищ Кошкин, рукавицы наденьте!

 — Потом. Дальше.

 Открутили крышку. Кошкин залез рукой внутрь коробки, нащупал шестерню. Масло холодное, густое. Пальцы онемели окончательно. Он работал на ощупь, как слепой.

 — Вот, — он вытащил руку. В пальцах зажата тонкая пружина. — Слетела. Сейчас поставим.

 Двадцать минут возились. Когда закрутили последний болт, Кошкин не чувствовал рук по локоть. Встал, пошатнулся. Гринько подхватил под руку.

 — В кабину, быстро. Отморозите руки к чёртовой матери.

 Кошкин добрался до тягача. Забрался внутрь, прижал руки к груди. Началась боль. Сначала жжение, потом ломота. Пальцы крутило, выворачивало суставы. Он закрыл глаза, ждал.

 Через полчаса конвой двинулся дальше. Кошкин смотрел на танки сквозь заиндевевшее стекло кабины. Идут. Третья передача работает.

 На следующий день поднялась температура. Ещё через два начался кашель.

 Дурак, сказала бы жена. Она и сказала, когда приехала в Кремлёвскую больницу. Стояла в дверях палаты, прижимая к себе сумку с апельсинами, и молчала. Потом села на край кровати и сказала тихо, без злости: «Дурак ты, Миша». Он хотел возразить, но закашлялся, и она просто держала его за руку, пока не прошло.

 Но танк дошёл. Оба танка дошли, своим ходом, без единой серьёзной поломки. На Красную площадь въехали семнадцатого марта. Показали комиссии, показали Ворошилову. Приняли на вооружение. Т-34. А его положили в больницу, и Сталин лично отправил сюда, в Крым. Два месяца лечения, сказал. Приказ. Не просьба.

 Он выжил. И танк выжил.

 Утром Кошкин попробовал спуститься по дорожке к морю. Врач велел гулять, дышать воздухом. Двадцать метров вниз по склону, по гравию и плитам. Раньше он бегал по лестницам цеха, таскал чертёжные доски, мог стоять у станка по десять часов.

 Сейчас после десяти метров начала кружиться голова. Дыхание сбилось. В груди заныло, отдало в плечо.

 Он остановился, оперся о перила. Мать честная. Месяц в санатории, а дошёл только до первой скамейки.

 На скамейке сидел мужчина в расстёгнутом ватнике, курил. Лет тридцати пяти, загорелый, с перевязанной рукой. На воротнике петлицы танковых войск.

 — Присаживайтесь, — кивнул он Кошкину. — Вид у вас, товарищ, неважный.

 Кошкин опустился на скамейку. Пот выступил на лбу, хотя утро было прохладное.

 — Танкист? — спросил мужчина, глядя на петлицы.

 — Конструктор.

 — А-а. Вот оно что. Капитан Лобанов, командир батальона. Был. — Он показал перевязанную руку. — Халхин-Гол. Осколок в локоть, кость задело. Лечат.

 — Кошкин. Михаил Ильич.

 Лобанов присмотрелся.

 — Кошкин? Это вы Т-34 делали? Слышал. Говорят, на Красную площадь пригнали.

 — Пригнали.

 — Ну и как он? По-настоящему? Не для начальства, а для дела.

 Кошкин помолчал.

 — Лучше, чем БТ. Броня толще, пушка мощнее, проходимость по грязи в два раза выше. Скорость меньше, но на войне это не главное.

 Лобанов затянулся, выпустил дым.

 — Я на БТ воевал. Хорошая машина. Быстрая. Сорок километров по шоссе, японцы не догонят.

 — Но стреляют из противотанкового ружья, и броня не держит.

 — Поэтому мы первыми стреляем. Видим противника, даём по нему из сорокапятки, уходим. Не стоять же под огнём.

 Кошкин посмотрел на море. Волны набегали на камни, разбивались пеной.

 — А если противник не японцы? Если немцы?

 — Немцы? — Лобанов пожал плечами. — У нас договор. Пакт о ненападении.

 — Бумага. Немцы воюют с Францией. Разобьют французов, повернут на восток. Тогда у вас будут не БТ, а Т-34. И броня понадобится.

 Лобанов докурил, бросил окурок, растёр подмёткой.

 — Может, и понадобится. Но танкисту главное не броня, а умение воевать. Выбрать позицию, зайти в тыл, ударить неожиданно. У нас на Халхин-Голе один экипаж на БТ-7 три японских танка подбил за день. Лёгкая машина, а толк есть, если голова работает.

 — Голова у немцев тоже работает, — сказал Кошкин тихо. — И танки у них тяжелее японских.

 Лобанов встал, поправил перевязь на руке.

 — Ну, поживём, увидим. Может, вы правы, товарищ конструктор. Только бумажный танк войны не выиграет. Нужен танкист в нём.

 Он ушёл по дорожке вверх, к корпусу. Кошкин остался сидеть. Дыхание выровнялось, но подниматься ещё не хотелось.

 Бумажный танк. Лобанов прав по-своему. Можно нарисовать идеальную машину на чертеже, но если её не сделают на заводе, если механик не научится её обслуживать, если командир не поймёт, как ею воевать, толку не будет.

 Но и старый танк войны не выиграет. Даже если экипаж героический.

 Море шумело внизу, и Кошкин думал о своей машине. О Т-34, который сейчас собирают без него на заводе. Серия пошла, Морозов справляется, но серия — это новые проблемы, которых не было на опытных образцах.