— Почему?

— Потому что сегодня два грузовика. Завтра три. А подвал всё тот же.

Молодой посмотрел на бумаги, потом на дверь, за которой уже топтался новый часовой.

— По документам всё равно вышло ровно, — сказал он. — А я сижу и понимаю, что неровно.

Егор Савельевич хмыкнул.

— Это ты ещё легко отделался. Вот когда у тебя по документам сухо, а внизу мокнет тогда и начнётся.

Чай в чайнике был почти холодный. Егор Савельевич всё равно налил себе стакан. Глотнул. Железом отдавало. За окном уже темнело. Во дворе хлопнула калитка. Кто-то быстро прошёл по сырому снегу, скрипнул сапогами. Город жил своей жизнью. Только теперь Егору Савельевичу всё время казалось, что под этой жизнью уже что-то копают. Не лопатой даже, бумагой, приказом, спешкой. Домой он шёл поздно. Дочь уже уложила внука. На кухне стояла миска со щами, накрытая тарелкой. Он сел, снял крышку. От щей шёл пар.

Ночью он долго не спал. Лежал, слушал, как за стеной кто-то кашляет, как внизу хлопнула дверь, как на улице поздний грузовик проехал по мокрому. А сам всё видел перед глазами этот угол. Сырой, тихий, вроде пустяк. И мешок у стены. Один. Всего один. Только дело было не в нём. Завтра привезут ещё.

Проснулся Анисимов разбитый. Будто и не ложился. За окном ещё толком не рассвело. В комнате было душно, одеяло сбилось в ноги, шея затекла так, что он сперва даже голову повернул не сразу. На стуле висели вчерашние брюки, в кармане у них шуршала сложенная вчетверо бумага. Он сел на кровати, потёр лицо ладонями, потом сразу полез в карман.

Список адресов. Вчера ему сунули его уже на выходе. Молча. Как дают не работу даже, а продолжение работы, которая уже идёт и без тебя. Тогда он только глазами пробежал: Васильевский, Выборгская, Лиговка, Обводный, Петроградская сторона. Дворы, корпуса, подвалы, полуподвалы. На кухне в коммуналке уже кто-то гремел чайником. За тонкой перегородкой хрипло кашлянул сосед. Анисимов развернул лист ещё раз.

Умылся он наспех. На кухне соседка уже резала хлеб, не поднимая глаз. На столе пахло вчерашней капустой и крепким чаем. Анисимов сунул список обратно в карман, проглотил полстакана кипятка, обжёгся и вышел.

В управлении было людно уже с утра. В коридоре топтались люди с папками, с ящиками инструментов, с какими-то завернутыми в мешковину рулонами. Пахло мокрыми шинелями, сапожной ваксой и табаком. Двери хлопали, кто-то спешил по лестнице, кто-то ждал под стеной, глядя в одну точку. У Швецова в кабинете горела лампа, хотя день уже брезжил. Сам Швецов сидел за столом в том же виде, что и вчера: сухой, ровный, будто не спал не меньше других, но следов этого на нём не осталось.

— Опаздываете, — сказал он.

Анисимов глянул на часы, но промолчал. Бесполезно.

— Поедете по этим адресам. — Швецов подвинул к нему новый лист, ещё плотнее исписанный. — Смотрите по месту пригодность, объём, доступность для разгрузки, необходимость ремонта. Если помещение занято отмечаете, кем и чем. Если можно освободить быстро, то отдельно. Если нельзя тоже отдельно.

Анисимов пробежал глазами список. Восемнадцать адресов.

— Успеете? — спросил Швецов.

— Постараюсь.

— Не «постараюсь». Успеете.

Он достал из папки сложенную карту, ткнул ногтем в несколько точек.

— Здесь уже начали. Смотрите, чтобы не было самодеятельности. По старым подвалам особенно.

— Понял, — сказал Анисимов.

— Если поняли, идите.

Первый адрес был на Петроградской. Подвал при старом кооперативном складе. Во дворе уже стояла телега, двое мужиков вытаскивали из проёма обломки старых стеллажей. Третий, в кепке, стоял сбоку и ругался на всех подряд на стеллажи, на двор, на погоду, на то, что доски опять не туда несут.

— А вы кто? — спросил он, увидев Анисимова.

— Осмотр.

— Ещё один, — сказал тот без удивления.

Подвал там оказался терпимый. Стены сухие, свод крепкий, лестница узкая. Телегу близко не подвести значит, всё на руках. Внутри тянуло мышами. Не сильно, но достаточно.

Анисимов присел у стены, провёл пальцами по кирпичу, глянул на отдушину, на ступени, на вход. Писал он уже быстро, почти не задумываясь над формой. Не до красоты. Со второго адреса его выгнали почти сразу там в подвале стояла вода. Не по щиколотку ещё, но близко.

— Весной тут и выше бывает, — сказал дворник, засунув руки в рукава. — Тут не склад, тут карасей разводить можно.

Анисимов записал. На третьем адресе подвал, наоборот, оказался хороший. Сухой. Отдельный вход. Почти пустой. Только в дальнем углу громоздились поломанные спинки, шкафы без дверец и какой-то списанный хлам.

— Это чьё? — спросил он у женщины в ватнике, которая вышла из соседней двери.

— Чьё-чьё… ничьё уже. Списанное.

— Освободить можно?

Она посмотрела на него долго, устало.

— Можно всё. Людей бы дали.

К полудню пальцы у него замёрзли так, что карандаш всё время норовил выскользнуть. В трамвае, которым он ехал на Выборгскую, было жарко и тесно. Кто-то толкал его папкой в бок, кто-то наступил на носок, у окна плакал ребёнок. За стеклом тянулись всё те же дома, дворы, вывески, сырой снег у мостовой. Ленинград жил как жил. Люди ехали по своим делам, несли авоськи, ругались на кондуктора. Никто бы не подумал, что он с утра уже облазил полгорода и в каждом втором подвале слышал одно и то же: если подсушить, если расчистить, если людей дать, если время будет. Всё упиралось в это «если».

На Выборгской подвал уже приняли под хранение. Это было видно с порога. Новая дверь. Следы мешковины на ступенях. Белёная стена у входа. В углу лопата. И часовой у двери такой же молодой, как вчерашний у Егора Савельевича. Сидел на ящике, мёрз, но лицо держал серьёзное.

Внутри работали на ходу. Двое ставили стеллажи, третий белил стену, четвёртый спорил с кем-то над листком бумаги. И в этой суете чувствовалось уже не обычное хозяйство. Всё делалось так, будто срок уже вышел, а людям об этом сказали только утром.

— Кто у вас тут главный? — спросил Анисимов.

— Сейчас подойдёт, — отозвался белильщик, не переставая водить кистью.

Главный оказался лысоватым мужиком лет пятидесяти. На лице у него было такое выражение, будто всё это ему до смерти надоело ещё вчера.

— Из района? — спросил он.

— Да.

— Ну тогда смотрите. Только быстро. У нас к вечеру две машины.

Анисимов спустился в подвал. Всё вроде бы шло правильно. Проходы оставлены, отдушину не забили, стеллажи не впритык. И от этого делалось только хуже. Потому что вчера у Егора Савельевича было так же: сначала вроде правильно, а потом как вышло.

— Давно начали? — спросил он.

— Третий день.

— И много таких точек?

Мужик коротко усмехнулся.

— А я почём знаю. Мне сказали — делай. Я и делаю.

На Лиговке его встретила старуха в платке и с порога заявила, что никто никуда ничего выносить не будет, потому что в подвале у неё картошка, у зятя инструмент, а у соседа дрова, и вообще сперва надо людей спрашивать. На Обводном в одном подвале уже стояли ящики с консервами, но учётчик никак не мог внятно сказать, почему по бумаге их четырнадцать, а на месте тринадцать. Ещё в одном дворе молодой мастер срывал голос на грузчиков. Те загромоздили отдушину ящиками и спорили, что «потом переставят».

И везде было одно и то же. К вечеру у Анисимова уже двоилось в глазах от этих дворов-колодцев, сырых арок, подвалов, лестниц, отдушин под сводами. Он ездил, ходил, записывал, вычёркивал, снова записывал. На одном адресе ему сунули кружку кипятка, и он выпил её залпом, даже не чувствуя вкуса. На другом пришлось самому подхватить ящик, потому что грузчиков не хватало, а ящик уже сняли с телеги и он мешал проходу. Потом полчаса сидела заноза в ладони, а вытащить её было некогда.

Когда он вернулся, в управлении уже пустело. За окнами стемнело окончательно. В кабинете Швецова горела лампа.