— Понимаю.

— И берёте как есть. Без проверки качества, без анализа содержания.

— Согласен.

Сенжье дочитал последнюю страницу. Отложил контракт, посмотрел на Эйтингона.

— Последний вопрос. Куда пойдёт руда?

— В Швейцарию. Через Тихий океан.

— Через Тихий океан в Швейцарию?

Эйтингон не ответил. Сенжье усмехнулся.

— Вы хороший лжец, мистер Фельдман. Но не настолько.

Он взял ручку.

— Мне всё равно. Вы платите, я продаю.

Три экземпляра, три подписи. Юрист заверил печатью, расписался как свидетель. Пожали руки. Рукопожатие Сенжье было крепким, ладонь холодная.

— Удачи, мистер Фельдман. Кем бы вы ни были.

У двери Эйтингон обернулся.

— Если понадобится помощь с чем-нибудь, у меня есть люди. В Лиссабоне, в Испании.

Сенжье смотрел на него молча.

— Сделка состоялась. Мы партнёры. А партнёрам помогают.

Сенжье кивнул коротко.

Вечером Эйтингон вошёл в здание Амторга через боковую дверь. Третий этаж, кабинет 314. Постучал дважды, пауза, трижды.

— Войдите.

Человек за столом был невысокий, полный, с круглым лицом. Костюм советского покроя, галстук в полоску.

— От тёти Клавдии, — сказал Эйтингон.

Человек кивнул, указал на стул. Эйтингон сел, достал из внутреннего кармана конверт. Положил на стол.

— Передать в Москву. Срочно.

Человек взял конверт, не открывая. Убрал в ящик стола.

— Что-то ещё?

— Нужен корабль. Сухогруз, нейтральный флаг. На полторы тысячи тонн. Маршрут: Нью-Йорк, Панама, Владивосток.

— Когда?

— Чем скорее, тем лучше.

Человек записал что-то в блокнот.

— Свяжусь.

Эйтингон оставил номер отеля и вышел.

16 мая 1940 года. Москва, Кремль

Утро выдалось тёплым. Сергей проснулся рано, в шестом часу, и лежал, глядя в потолок. За окном светлело. Птицы пели, много, громко. Весна.

Он встал, умылся, оделся. Китель, сапоги, всё как обычно. Завтракать не хотелось. Выпил чаю, стоя у окна. Кремль просыпался. По двору прошёл солдат с винтовкой, сменился караул у ворот. Женщина в белом переднике несла куда-то стопку полотенец.

В девятом часу он вышел из корпуса.

Охранник у двери вытянулся, козырнул. Молодой, лет двадцати, с розовыми от утреннего холода щеками.

— Вольно, — сказал Сергей.

Пошёл по дорожке вдоль Арсенала. Гравий хрустел под ногами. Воздух пах сиренью, где-то её высадили, он никак не мог найти где. Уже вторую весну ловил этот запах и не мог определить источник.

Кремль в мае был хорош. Газоны зеленели, на клумбах распустились тюльпаны, красные и жёлтые. Дворники в серых фартуках сгребали прошлогоднюю листву из-под кустов. Один поднял голову, увидел его, замер с метлой в руках. Сергей махнул ему и прошёл мимо.

Он свернул к Царь-пушке. Постоял, разглядывая чугунные ядра у лафета. Ядра декоративные, стрелять ими нельзя. И пушка никогда не стреляла. Памятник, который притворяется оружием.

Голуби ходили по брусчатке, клевали что-то между камнями. Один, сизый, с зелёным отливом на шее, подошёл к его сапогу, посмотрел снизу вверх. Ничего не получил, отошёл.

Двое военных прошли мимо, отдали честь. Он ответил, двинулся к собору.

У Успенского остановился. Белые стены, золотые купола. Солнце било в глаза, пришлось прищуриться. Собор стоял закрытым, службы не шли давно. Он как-то спросил Поскрёбышева, что внутри. Тот ответил уклончиво, музейные фонды.

Сергей обошёл собор, разглядывая стены. Старый кирпич, местами выщербленный. Окна узкие, забранные решётками.

За собором, в тени, стояли леса. Реставраторы работали на южной стене, счищали что-то с кирпичей. Один из них, пожилой, в брезентовом фартуке, спустился по лестнице, закурил. Увидел Сергея, выронил папиросу, вытянулся.

— Работайте.

Пошёл дальше. За спиной слышалось негромкое переговаривание, стук инструментов.

На скамейке у Грановитой палаты сидела женщина в белом переднике, кормила голубей хлебными крошками. Из столовой, судя по фартуку. Перерыв. Голуби толпились у её ног, толкались, хлопали крыльями. Женщина бросала крошки равномерно, никого не обделяя.

Увидела его, вскочила, прижала руки к груди. Хлеб выпал, голуби набросились.

— Сидите, сидите.

Женщина застыла. Он махнул рукой, свернул к саду.

Тропинка вела к Тайницкому. Здесь было тише, людей меньше. Старые липы смыкали кроны над дорожкой, создавая зелёный тоннель. Скамейки стояли пустые, песок на дорожках был ровный, чистый. Утренняя уборка.

Яблони цвели. Бело-розовые лепестки усыпали траву, лежали на скамейках, плавали в луже у водостока. Пахло сладко, терпко. Яблоневый цвет, медовый, густой.

Сергей сел на скамью, вытянул ноги. В кармане лежала трубка, но доставать не хотелось. Просто сидел, смотрел на деревья.

Пчела прогудела мимо, села на цветок. Покрутилась, залезла внутрь, вылезла, полетела к следующему.

Воробей спрыгнул с ветки, поскакал по дорожке. Остановился, склонил голову, разглядывая человека на скамейке. Маленький, серый, с тёмным пятном на груди. Постоял, вспорхнул, исчез в листве.

Где-то за стеной гудели машины. Москва просыпалась, торопилась по делам. Трамваи звенели, грузовики рычали. А здесь, в саду, было тихо. Только птицы, ветер в кронах, далёкий звон часов на Спасской.

Он просидел полчаса. Может, больше.

Потом встал, отряхнул китель, пошёл обратно.

На обратном пути заглянул к Потешному дворцу. Сирень росла здесь. Три куста, высоких, густых, усыпанных фиолетовыми гроздьями. Он подошёл, наклонился, вдохнул. Запах ударил в голову, сладкий, густой, почти осязаемый.

Рядом стоял садовник, подвязывал ветку.

— Хорошая сирень.

Садовник обернулся. Пожилой, с обветренным лицом и руками в земле.

— Стараемся, товарищ Сталин. В том году высадили, прижилась.

— Откуда саженцы?

— Из Ботанического. Сорт старый, ещё дореволюционный. Крупная, душистая.

Сергей сорвал одну гроздь, поднёс к лицу. Маленькие цветки, четыре лепестка на каждом.

— Спасибо, — сказал он садовнику.

У Царь-колокола столкнулся с Молотовым. Тот шёл быстро, папка под мышкой, очки сползли на нос. Галстук чуть набок, пиджак застёгнут на все пуговицы, несмотря на тепло.

— Доброе утро, Вячеслав.

Молотов остановился, поправил очки. Лицо озабоченное, под глазами тени.

— Иосиф Виссарионович. Я как раз к вам.

— Срочное?

— Телеграммы.

— Подождут полчаса.

Молотов моргнул.

— Пройдёмся, — сказал Сергей.

Они пошли вдоль стены, мимо Арсенала. Молотов молчал, поглядывал искоса. Папку прижимал к себе, как спасательный круг. Шаг у него был короткий, торопливый, приходилось подстраиваться.

— Хорошее утро.

— Да, — согласился Молотов. — Тёплое.

Шли молча. Караульный у ворот отдал честь, они прошли мимо.

— Сирень нашёл, — сказал Сергей. — У Потешного дворца.

— Я говорил.

— Говорил. А я не поверил, пошёл проверять.

Молотов позволил себе улыбку. Короткую, едва заметную.

— Доверяй, но проверяй.

— Именно.

Они обогнули угол, пошли вдоль здания Сената. Окна блестели на солнце. За одним из них, на втором этаже, кто-то стоял, смотрел во двор. Увидел их, отступил в глубину комнаты.

— Как Полина Семёновна?

Молотов чуть сбился с шага.

— Спасибо, хорошо. Работает много.

— Всё по текстильной части?

— Да. Новую фабрику запускают в Иваново. Ездит, проверяет. Станки из Америки пришли, наладка.

— Сама вызвалась?

— Сама. Говорит, на месте виднее.

— Когда вернётся?

— К двадцатому обещала.

— Передавай привет.

— Передам.

Помолчали. Впереди показался вход в корпус.

— Завтракал?

Молотов замялся.

— Чай пил. Утром некогда было.

— Некогда ему. Пойдём, накормлю. Заодно телеграммы посмотрим.