Не большой. Обычный. Но от одного его вида Егору Савельевичу стало как-то нехорошо. Машина встала во дворе, шофёр вылез, хлопнул дверцей. В кузове под брезентом лежали мешки. Не много. Штук двадцать, может. Но и этого хватило.

— Пока пробно, — сказал старший, будто почуял его взгляд. — Проверим разгрузку.

— Проверяйте, — сказал Егор Савельевич. — Только здесь вам не площадь.

И точно. Не площадь.

Первый мешок двое грузчиков ещё протащили с бодростью. На втором уже начали ругаться — лестница узкая, поворот неудобный, новая дверь хоть и шире, а всё равно цеплялись плечами. На третьем один упёрся сапогом не туда и чуть не сел вместе с мешком на ступени.

— Я же говорил, — не выдержал Егор Савельевич.

— Что говорили? — зло бросил грузчик.

— Что тут сначала головой думать надо, потом мешки таскать.

Старший стоял наверху, смотрел. Не орал. Только один раз велел:

— По одному носите. Не толпитесь на лестнице.

Егор Савельевич спустился вниз сам. Не спрашивали его, не звали, а он всё равно пошёл. Встал у стены, смотрел, куда ставят. Первый мешок грузчики бросили как попало, в дальний угол.

— Не туда, — сказал он.

— А куда? — отдуваясь, спросил один.

— Сюда давай. К стене не жми. Щель оставь.

— Ещё чего.

— Оставь, я сказал. Или потом сам плесень будешь жрать.

Грузчик хотел огрызнуться, но посмотрел наверх и молча передвинул мешок.

Так и пошло.

Егор Савельевич сам не заметил, как начал командовать. Тут на доску не ставь. Здесь отдушину не загораживай. Мешки друг к другу не прижимай. В этот угол пока не клади. По двое в ряд не надо, провалится. Грузчики сперва кривились, потом стали слушать. Потому что он это место знал, а они нет.

Молодой внизу записывал уже не стены и отдушины, а другое: сколько времени ушло на разгрузку, где заклинило, сколько человек нужно, как лучше разворачиваться на лестнице.

Вот тогда Егор Савельевич и понял, что дело серьёзное. Не потому, что мешки привезли. А потому, как на это смотрели. Не как на разовую дурь. Как на начало.

К вечеру в подвале стояло всего ничего — два ряда мешков, несколько ящиков, и всё. А место уже стало другим. Уже не пустой старый подвал. Уже склад. Пока маленький, но склад.

Пахло теперь не только кирпичом и капустной бочкой. Пошёл новый запах — мучной, сухой. Егор Савельевич постоял, втянул носом воздух. Непривычно.

Наверху Клавдия Михайловна всё ещё ругалась с кем-то из жильцов, шофёр во дворе крутил папиросу, плотники добивали последнюю доску у двери. День был вроде обычный. Такой же серый, такой же ветреный. Только под конец стало ясно, что обычным он уже не будет.

Старший спустился вниз сам. Прошёлся между мешками, остановился рядом с Егром Савельевичем.

— Ну?

— Что «ну».

— Пойдёт?

Егор Савельевич посмотрел на мешки, на щели между ними, на стену, на потолок.

— Если по уму держать — пойдёт.

— А если не по уму?

— Тогда всё пропадёт. Или раньше времени растащат, — сказал он.

Старший кивнул.

— Здесь будет пост.

— Это ещё зачем?

— Затем.

— Один?

— Пока два человека.

Егор Савельевич ничего не сказал. Только почесал щетину на щеке.

Два человека на такой подвал — это уже было лишнее. Для обычного снабжения, во всяком случае.

Когда все разошлись, он ещё немного посидел в каморке, грел руки о стакан. Теперь чай был горячий, но вкуса он всё равно не чувствовал. В голове крутились мешки, лестница, новая дверь, парень с винтовкой у входа.

Вечером, уже дома, дочь спросила с порога:

— Что это ты такой?

— Какой.

— Будто тебя целый день таскали.

Он разулся, помолчал, повесил ватник. На кухне пахло щами. В комнате кашлял внук. За стеной у соседей бубнило радио. Всё как всегда. От этого почему-то стало ещё хуже.

— Да подвалы смотрели, — сказал он наконец.

— Какие ещё подвалы?

— Обычные.

Дочь посмотрела на него, хотела спросить ещё что-то, но передумала. И хорошо. Объяснять ему не хотелось. Да и нечего было объяснять — сам не понимал толком, что именно ему так не нравилось. Вроде и дело как дело: дверь поменяли, людей пригнали, мешки завезли. Мало ли в городе складов. Мало ли что куда везут.

Он сел к столу, отломил хлеба, стал есть. Медленно, как всегда. Только мысли всё равно крутились там, внизу: новая дверь, мешки у стены, парень с винтовкой у входа. Для обычного подвала всего этого было как-то слишком много.

Ночью он долго не мог уснуть. Лежал, слушал, как в соседней комнате кто-то ворочается, как за окном проехала поздняя машина, как где-то в доме хлопнула дверь. А сам всё считал. Не деньги, не ступени и даже не мешки. Хватит ли того, что сегодня завезли, если вдруг всерьёз. И сколько ещё таких подвалов сейчас, может быть, открывают по всему городу. От этой мысли стало совсем муторно.

У двери с утра уже стоял чужой. И не из тех, что приходят с бумагой, суют нос куда не надо, а потом исчезают. Этот был молодой, в шинели, с винтовкой. Стоял, переминался с ноги на ногу, воротник поднят, нос красный. Увидел Егора Савельевича сразу выпрямился, будто его кто одёрнул.

— Вы кто? — спросил.

Егор Савельевич остановился, посмотрел на него снизу вверх. Не то чтобы парень был высокий просто спина с утра ещё не давала толком разогнуться.

— А ты кто? — сказал он.

Парень помялся.

— Пост охраны.

— Вижу, что не почтальон.

Он полез за ключами. Парень всё ещё смотрел настороженно, будто ждал, что старик сейчас полезет в драку или в подвал без спросу шмыгнёт.

— Мне велено никого не пускать без отметки, — сказал он.

— Это хорошо, — буркнул Егор Савельевич. — А то я уж думал, совсем дурака поставили.

Парень моргнул.

— Так вы…

— Я здесь и был, пока тебя ещё в шинель не завернули. Подвинься.

Тот отступил, не сразу. Видно было, что про Егора Савельевича ему сказали, но как он выглядит, не объяснили. Ну и ладно. Во дворе было сыро и серо. Ночью, кажется, подморозило, а к утру опять отпустило. Под ногами похрустывало чем-то тонким, мокрым. С набережной тянуло ветром. Окна во втором корпусе стояли тёмные, только на кухне у кого-то уже горел свет. Обычное утро. Только у подвальной двери теперь топтался часовой. Очень обычное, конечно.

Егор Савельевич отпер каморку, вошёл, на столе лежала новая толстая тетрадь в серой обложке. Сверху карандаш, тупо заточенный, будто его точил человек злой или торопливый. На подоконнике окурок в блюдце. Он окурки в блюдца не складывал, у него для этого банка жестяная была. Значит, сидели здесь вчера без него.

Егор Савельевич снял шапку, повесил на гвоздь. Печка ещё тлела, но в каморке всё равно было промозгло. Он подвинул тетрадь к себе. На первой странице уже кто-то вывел:

Пост № 4. Учёт дежурств.

Красиво вывел. С нажимом. Будто от этого подвал крепче станет. Он хмыкнул, налил себе чаю из чайника. Чай был вчерашний, чуть тёплый. Сойдёт.

Потом снова взял связку ключей и пошёл вниз. Теперь дверь открывалась легко. Слишком легко. Новая коробка, свежая доска, петли не скрипят ещё. Егор Савельевич задержался на секунду, глянул на светлое дерево, на тёмные следы сапог у порога. Не нравилось ему не то, что поставили новую, а то, как быстро её поставили.

Внизу пахло уже совсем не так, как раньше. Не одной сыростью. И не капустной бочкой. Пахло мукой, мешковиной, пылью, сухим зерновым теплом каким-то, хотя в подвале было холодно. Вчера этот запах ещё пробивался сквозь сырость, а теперь уже держался прочно.

Егор Савельевич постоял на нижней ступеньке, привыкал. Мешки стояли в два ряда вдоль стены. Ящики дальше, аккуратно как по шнуру почти. Вчера он сам кричал, чтобы не жали к кирпичу, и, видно, запомнили. Щель оставили. Небольшую, но оставили. Уже хлеб. Он прошёлся медленно. Один мешок тронул ладонью. Потом другой. Сухие. Нормально.