— Для хранения, может, и годится. Если сначала ум сюда вложить. Дверь менять. Стойку вон ту тоже. Пол местами гуляет. Стеллажи новые. И людей сюда.

— Почему?

Он стукнул каблуком в доски у стены. Те ответили глухо.

— Вот поэтому. Напихаете мешков, потом сами с ними тут и ляжете.

Молодой быстро записывал. Уже не так аккуратно, как вначале, а как придётся. Замёрзли пальцы.

— Сколько войдёт? — спросил старший.

— Смотря как совать.

— По-нормальному.

— По-нормальному мало.

— А не по-нормальному?

Егор Савельевич посмотрел на него исподлобья.

— А не по-нормальному у нас умеют.

Старший впервые усмехнулся. Коротко. И всё.

Во втором подвале было хуже. Ещё на лестнице сапог поехал по мокрому камню.

— Осторожно, — сказал Егор Савельевич.

Поздно. Молодой схватился за стену и сквозь зубы выругался.

— Вот сюда, — сказал Егор Савельевич, — хоть золото складывай, всё равно отсыреет. Не подвал, а болото.

Старший присел, потрогал стену. Пальцы потом вытер о платок.

— Этот вычёркиваем.

— Его лет пять назад вычёркивать надо было.

Так и пошли по двору, через арку, в соседний корпус, потом ещё в один. В одном подвале воздух был сухой и кирпич крепкий, зато к входу не подъехать — только на горбу таскать. В другом места полно, хоть пляши, но сверху прачечная, пар валит в щели, потолок мокрый круглый год. В третьем почти всё хорошо. Даже слишком. Отдельный вход, две комнаты, кирпич сухой. Только в одной половине жильцы свалили дрова, а в другой лежала всякая дрянь, у которой хозяина потом не найдёшь. К полудню молодой сдал. Пальто в известке, ботинки серые, на виске грязная полоска — ладонью провёл. Ничего. Стал хоть на человека похож.

— И кто всё это будет освобождать? — спросил он во дворе, больше себе, чем кому-то.

Егор Савельевич фыркнул.

— А это уже у вас спрашивать надо.

Ветер тянул с воды сильнее. Старший закурил, прикрывая спичку ладонью. Не с первой попытки.

— Много в городе таких помещений? — спросил он.

— Каких ещё «таких».

— Пригодных.

Егор Савельевич пожал плечом.

— Подвалов полно. Толку-то. Один гнилой, другой полусухой, третий вроде ничего, да вход дрянь. Искать надо.

— Будем искать, — сказал старший.

Вот тут Егору Савельевичу и стало не по себе. Сказано было просто. Без начальственного нажима. Как про уже решённое. Он покосился на молодого. Тот всё писал. Слишком много они сегодня писали для обычного обхода.

— А что за спешка? — спросил Егор Савельевич.

Старший затянулся, ответил не сразу:

— Город растёт. Снабжение тоже надо держать.

— Угу.

Это можно было и дворнику сказать. Тот бы тоже сделал вид, что поверил. К обеду вернулись в каморку. Там хоть теплее. Печка ожила понемногу. Молодой сел на табурет, сразу достал папиросу, но держал её неловко. Не курильщик он был. Егор Савельевич налил себе вчерашнего чаю, сделал глоток, поморщился. Холодный.

Старший листал записи.

— Завтра сюда придут плотники, — сказал он. — Эту дверь снимать. Вентиляцию чистить. Дальний отсек освободить.

— Кто освобождать будет?

— Найдутся люди.

— Найдутся, — повторил Егор Савельевич.

За окном как раз прогрохотал грузовик. Потом второй. Стёкла дрогнули.

Молодой поднял голову на звук. Старший — нет.

— Вам что-то не нравится, товарищ Рогов? — спросил он.

Егор Савельевич поставил стакан.

— Мне? Да нет. Мне всё нравится. Просто этот подвал сроду никому не был нужен. Стоял себе и стоял. А теперь вы с утра пораньше, с бумагой, с карандашами. Значит, или наверху зачесались, или дело нехорошее.

Молодой замер с папиросой в пальцах.

Старший посмотрел на Егора Савельевича прямо.

— Ваше дело — следить за помещением.

— Я и слежу.

— Вот и следите.

— А я что делаю.

Пауза вышла короткая, но противная. Потом старший закрыл книжку, встал.

— Завтра с утра чтобы были на месте.

— А я где.

Они ушли. В каморке сразу стало пусто. Даже огонь в печке будто присел. Егор Савельевич посидел ещё немного, потом не выдержал, снова спустился вниз. В подвале было тихо. По-настоящему тихо, по-подвальному. Где-то капнуло. Потом ещё раз. Он походил, постучал носком сапога по доскам у стены, потрогал кирпич ладонью. В дальнем углу и правда было почти сухо, почти.

Он постоял, задрав голову на свод. Обычный свод. Кирпич, известка, паутина. Вчера никому не нужен был. Сегодня вдруг понадобился.

— Снабжение, — пробормотал он. — Ну да.

На улице уже смеркалось, когда он поднялся. И уже дома, на лестнице, вдруг поймал себя на дурной мысли. Не о двери думал. Не о плотниках. Не о том, как они завтра опять полезут всё мерить. Сколько сюда влезет мешков. И надолго ли этого вообще хватит. Утром, как и обещали, пришли плотники.

Не трое в пальто и один с карандашом, а нормальные мужики: с ломом, с ящиком инструмента, с матом наготове. С ними ещё явилась тётка из жилконторы — тощая, в платке, с лицом, как сушёное яблоко. Её Егор Савельевич знал. Клавдия Михайловна. Если где-то что-то надо было отнять, пересчитать или передвинуть, без неё не обходилось.

— Ну что, Егор Савельич, — сказала она вместо здрасте. — Доигрались. Теперь тут государственное дело.

— А раньше что было, частное? — буркнул он.

Она отмахнулась.

— Дрова из третьего подвала велено убрать.

— Это не мне велено. Это жильцам скажите.

— Скажу, — пообещала Клавдия Михайловна и поджала губы. — С удовольствием скажу.

Старший вчерашний тоже пришёл. Не один. Уже с другим человеком — круглым, коротко стриженным, тот всё больше молчал и смотрел по сторонам. Не инженер. Этот был из тех, кто запоминает лица.

Плотники сняли дверь быстро. Пока один держал, второй матерился над петлёй, третий уже примерял новую коробку. По двору сразу пошёл стук, запахло свежей стружкой. Егор Савельевич стоял рядом и чувствовал себя так, будто кто-то влез к нему в карман. Не то чтобы дверь ему была дорога, дрянь дверь, давно менять надо было. Но всё равно.

Потом полезли чистить вентиляцию. Из отдушины вывалилось столько пыли и старого мусора, что молодой вчерашний снова расчихался. На этот раз Егор Савельевич ничего не сказал. Только усмехнулся себе в усы.

Ближе к полудню началась ругань из-за дров.

Жильцы из третьего корпуса сперва делали вид, что ничего не знают. Потом пришла старуха в пуховом платке и заявила, что дрова её покойного зятя, а если кто тронет — она пойдёт куда надо. Клавдия Михайловна сказала ей, куда именно можно идти, и таким голосом, что старуха даже сбилась с шага.

— Мне зимой чем топить? — закричала она уже во дворе.

— А мне вас всех куда девать? — заорала в ответ Клавдия Михайловна. — На голову себе? Бумага есть, распоряжение есть, убирайте своё добро, пока вам его на улицу не выкинули.

— Не имеете права!

— Это у тебя прав много. А у меня грузчики через час придут.

На слове «грузчики» Егор Савельевич насторожился. Значит, уже не просто смотрят. Старуха ещё поорала. Пришёл её сосед, потом ещё кто-то. Сбились кучкой, загалдели. Клавдия Михайловна стояла перед ними сухая, как гвоздь, и, кажется, даже получала удовольствие. В конце концов дрова стали вытаскивать. С ворчанием, с проклятьями, с обещаниями всё это припомнить.Егор Савельевич молча смотрел. Потом подошёл молодой. Уже без вчерашней чистоты. В телогрейке поверх пальто, с тем же планшетом.

— Здесь если стеллажи сделать в два яруса, — начал он, — то можно…

— Нельзя, — перебил Егор Савельевич.

— Почему?

— Потому что на бумаге у тебя два яруса, а в жизни мешок снизу потянешь — верхний тебе на шею и сядет. Видишь стойку? Она и один-то раз с трудом терпит.

Молодой посмотрел на стойку. Потом в свои записи. Потом снова на стойку.

— А если усилить?

— Ну так усиливай сначала, потом пиши.

Тот кивнул. Уже без обиды. Записал и это.

К часу дня приехал первый грузовик.