— Твою мать, — выдохнул грузчик, хватаясь за край мешка.

— Поднимай, — крикнул сверху чужой. — Не стой.

— Да он рваный уже!

— Не выдумывай.

Егор Савельевич подошёл, присел. Белая мука сыпалась из прорехи тонкой струйкой.

— Этот вниз уже не тащи, — сказал он. — Его в сторону, пересыпать надо.

— Куда в сторону? — раздражённо спросил чужой. — У нас тут не лавка.

— А потом ты мне его в общий ряд поставишь? Чтобы он до вечера весь потянул?

Мешок отволокли к стене у входа, на площадку у лестницы. Мука всё равно просыпалась, оставляя белую дорожку. Один из грузчиков матерился, второй только сопел. Молодой что-то лихорадочно писал.

— Сколько сейчас принято? — спросил чужой.

— Девятнадцать мешков и… — молодой запнулся, пересчитал глазами. — И шесть ящиков.

— С этим что? — чужой кивнул на рваный.

— Повреждённый.

— Это я вижу. В учёт он идёт?

Молодой замялся.

Егор Савельевич только крякнул. Началось.

— Если принят на хранение, то да, — сказал молодой. — Но если пересыпать…

— Значит, примите и пересыпьте.

— А во что? — спросил один из грузчиков, вытирая муку с рукава.

Тишина вышла на секунду. Дурацкая такая. Потому что спрашивал он дело.

— Найдите мешок, — сказал чужой.

— Где ж я тебе его найду, — пробурчал грузчик.

— В каморке посмотри, — сказал Егор Савельевич. — Там старые пустые были.

Все на него посмотрели так, будто он сам этот мешок для них спрятал.

— Ну так что стоите, — огрызнулся он. — Или мне за вас искать?

Пока один грузчик пошёл в каморку, второй с молодым инженером придерживали рваный мешок, чтобы не сыпалось дальше. Чужой стоял на лестнице, смотрел вниз и, кажется, считал про себя. Ему не нравилось, что день уже пошёл криво. Это было видно. Но не потому, что жалко муки, аотому что график срывался.

Егору Савельевичу это тоже не нравилось. Только по другой причине. Дальше понеслось уже без порядка. Новый пустой мешок нашли. Пересыпали кое-как. Половина на совке, половина с пола, половина чёрт знает где — ну не половина, конечно, но много ушло. Молодой инженер записывал всё подряд, потом зачёркивал, потом снова писал. Чужой раздражался. Грузчики злились. И на этом фоне мешки всё равно продолжали идти вниз.

В дальний отсек поставили ещё четыре. Савельевич сперва ругался, потом понял, что горло только зря дерёт. Стал хотя бы двигать их так, чтобы не влепляли совсем уж в стену. Щель оставь. Выше не ставь. Этот не сюда. Этот поверни. Там проход оставь. Если уж делают дрянь, пусть хотя бы не до конца дрянь.

К середине дня в подвале стало тесно. Воздух густой. Мешковина, мука, людской пот, холодная сырость из дальнего угла — всё перемешалось. На ступенях белели следы сапог. Один ящик поставили поперёк прохода, Егор Савельевич сам оттолкнул его ногой к стене.

— Не видишь, куда ставишь? — рыкнул на грузчика.

— Да вижу я всё, дед.

— Ни черта ты не видишь.

Молодой инженер, весь уже в пыли, с красными глазами, пересчитывал ящики второй раз. Потом третий. Потом полез наверх сверяться с накладной.

Через десять минут спустился обратно — лицо совсем уже нехорошее.

— Не сходится, — сказал он.

— Что не сходится? — сразу спросил чужой.

— По мешкам.

Егор Савельевич даже не удивился.

— Сколько должно быть?

— Тридцать два.

— А есть?

Молодой посмотрел на записи, потом на ряды, потом снова в бумаги.

— Если считать повреждённый как принятый, тогда тридцать один. Если отдельно… тогда вообще непонятно.

— Как это непонятно? — чужой спустился ниже. — Ты что там весь день писал?

— Я писал, — молодой вспыхнул, — но у нас один рваный, потом часть ушла на пересыпку, потом два мешка оставили у входа, потому что места…

— Какие два мешка?

— Те, что велели пока не спускать.

Егор Савельевич усмехнулся без радости.

— Началось, — сказал он.

Один из грузчиков сверху крикнул:

— Так эти два куда теперь? Назад на машину, что ли?

Чужой резко обернулся.

— Почему назад? Вниз.

— Куда вниз-то? — не выдержал Егор Савельевич. — Ты сам сюда посмотри.

Он схватил молодого за рукав, подтянул к дальнему отсеку.

— Видишь? Видишь, что у тебя тут уже прохода нет? И вот эту стену видишь? И как мешок стоит, видишь?

Один мешок в углу и правда прижали слишком плотно. Егору Савельевичу это ещё час назад не понравилось, но в общей сутолоке он не добрался его передвинуть. Теперь у нижнего края ткань потемнела. Пока едва заметно. Но потемнела. Молодой присел.

— Это что?

— Это то, что я тебе с утра говорил.

Он ткнул пальцем в мокроватое пятно.

— Потрогай.

Молодой потрогал. Отнял руку.

— Чёрт.

Чужой тоже подошёл. Наклонился. На секунду лицо у него стало живое, даже злое. Но только на секунду.

— Этот убрать, — сказал он.

— Ага, — ответил Егор Савельевич. — А куда? На голову себе?

Чужой не ответил. Смотрел на пятно, как будто одним взглядом мог его высушить. Наверху кто-то снова хлопнул дверцей грузовика. По двору тянуло ветром. Часовой кашлянул.

— Ладно, — сказал чужой наконец. — Повреждённый и этот сырой в отдельный учёт. Остальные уплотняем.

Егор Савельевич даже не сразу понял, что услышал.

— Чего?

— Остальные уплотняем. Времени нет.

К вечеру грузовики ушли. Во дворе опять стало пусто, только белые полосы муки тянулись от подвала к арке, будто кто-то дорогу мелом метил. Грузчики уехали злые. Часового сменили. В каморке чужой из снабжения сидел над бумагами вместе с молодым, оба молчали. Слышно было, как страницы шуршат, как карандаш царапает, как печка потрескивает.

Егор Савельевич спустился вниз один. Сырой мешок передвинули, но толку. Нижний край уже схватил влагу. Не так чтобы всё пропало сразу. Но пошло. Это Егор Савельевич видел. Ещё день-два так постоит — и привет.

Он тронул ткань ладонью. Холодная. Нехорошая. Рядом стоял рваный, пересыпанный кое-как, перевязанный уже другой верёвкой. Тоже красавец.

Сверху послышался голос молодого:

— Двадцать девять в основном ряду, один повреждённый, один сырой, два у входа…

Потом голос чужого:

— Значит, пиши тридцать два принято, два временно не размещены.

— Но это же не…

— Пиши.

Егор Савельевич медленно выпрямился. Вот оно что. Не сошлось не потому, что мешок пропал. И не потому, что украли. Пока ещё нет. Просто жизнь у них не влезала в бумагу, а бумагу всё равно надо было сдать. Вот и всё.

Он постоял ещё немного, оглядел ряды. Подвал больше не казался ему знакомым. Тот же свод. Те же стены. Та же сырость в дальнем углу. А будто не его уже место. Будто его просто оставили тут смотреть, как чужая спешка будет медленно делать своё.

Наверху хлопнула крышка стола. Чужой из снабжения ушёл, не попрощавшись. Молодой ещё остался, судя по шагам. Сидел, наверное, лоб тёр и не мог понять, где именно день развалился. А день не развалился. Он просто пошёл как пошёл.

Егор Савельевич ещё раз потрогал сырой угол. Потом мешок. Потом ступень у лестницы, на которой днём рвануло ткань. Ничего особенного. Обычная работа. Обычная спешка. Обычное враньё в конце дня, чтобы числа сошлись. Только почему-то от этого было муторнее, чем если бы просто украли.

Когда он поднялся, в каморке сидел один молодой инженер. Без телогрейки уже, в мятом пальто. Перед ним лежали бумаги, накладная, тетрадь поста, ещё какие-то листы. Глаза красные. На пальцах мука въелась в кожу и никак не оттиралась.

— Ушёл? — спросил Егор Савельевич.

— Ушёл.

— Ну и хорошо.

Молодой поднял на него взгляд.

— Вы были правы.

— Велика радость.

Тот потёр лицо ладонями.

— Я ведь видел, что туда нельзя. Видел же.

— Видел, — согласился Егор Савельевич. — Только у вас это ничего не значит. Пока сверху не велят.

Молодой молчал.

— Не думай, — сказал Егор Савельевич, садясь на табурет. — Дальше хуже будет.