Фаддей. Ефрейтор Семёновского полку. Жених Авдотьи Романовны. Михаил Фаддеев, штабс-ротмистр, преображенец с таинственными знакомствами в «охранке». Мой прадед. Вот тебе и заснул на печке.

Я сел на нарах. Вокруг — казарма. Храп, кашель, матерщина сквозь сон. Пахло пОтом, махорочным дымом и сивухой. За маленькими зарешеченными окошками — Петроград. Но это ещё надо было проверить. И эта мысль, привычная для Михи Петли, вдруг эхом отозвалась в памяти. И следом за ней, за мыслью, что мелькнула молнией в ночи, рванула голову боль. И она оказалась и впрямь хуже любой из тех, что мне довелось испытать за всю жизнь. За все свои жизни. И за яркую, пусть и недолгую, Михаила Фаддеева. Которую я теперь тоже помнил.

— Фадейка! Воды, хлопцы, воды! Одеялы тащи, а ну как биться начнёт? Палку, палку в зубы ему, пока язык не отгрыз! Я такое видал под Корытницей, там наших много оконтузило!

Голоса навалились со всех сторон, и не только голоса: чьи-то руки прижимали моё тело к нарам, кто-то подкладывал под голову свёрнутую шинель, вонявшую старой псиной, кто-то совал в рот свёрнутое полотенце, тоже пахшее не розами.

— Башку на́ сторону ему подай, дура! Вишь, юшка-то хлещет? Внутря́ попадёт ему — и амба, зови попа́!

Умереть на руках у солдат — задача не из лёгких. У тех, кто воевал, отношения со смертью и болезнями свои. Болячки они игнорируют до последнего, а смерть сперва презирают, пока молоды и здоровы, а потом просто принимают, как должное. Те, кому посчастливилось сберечь себя в штыковых и кавалерийских атаках, под пулями, бомбами, огнём и ядовитыми газами. Здесь были те, кому повезло. А с ними повезло и мне, директору пиар-агентства и отцу взрослого сына, оказавшемуся в теле собственного прадеда.

И я понял: у меня получилось. Один переход. Две памяти. Три узла. И на всё — один-единственный неполный день. По крайней мере, в этом дубле.

— Ну-ка, оставьте его, — хриплый голос будто водой окатил, отогнал от нар всех помощников, санитаров-любителей.

Бойцы, и моих, то есть прадедовых, лет, и старые, с сивыми усами, вытянулись во фрунт.

— Ну что, закончил биться, ефрейтор?

Я присмотрелся к говорившему. Плотный, будто квадратный, на кривых кавалерийских ногах, с рубленым шрамом через правую щёку и глаз, чудом уцелевший, но принявший форму ромба. «Хорунжий Панов» — сообщила память. Не то, чтобы полностью улёгшаяся очередным слоем голограмм в голове, но воспринимавшаяся уже не как сель, лавина, оползень и торнадо одновременно.

— Так точно, Ваше благородие, закончил! Виноват! — хрипло, но вполне по-уставному отрапортовал я. Правда, лёжа.

— Не моги виноватить себя, ефрейтор! — хорунжий даже ногой притопнул. — Ты — гвардеец Его Императорского Величества Семёновского полку, а не сермяга от сохи, не баба заполошная на базаре! Ты виноват быть не можешь никогда, потому как приказы начальства выполняешь, на ём, коли что не так, и вина лежать будет. А за то, что после контузии припадки бьют, виниться и вовсе грешно. Господь чудо явил, жизню сохранил тебе. Я ж видал, как тебя тем разрывом под «Квадратным лесом», пропади он пропадом, кидануло! Сажен на пять улетел, да хорошо, что целиком. Там мало кому так повезло, немец гвоздил, как в последний раз.

Многие из солдат нахмурились и сжали зубы. Прадедова память говорила, что там было, от чего сжаться не только зубам. Шестое Ковельское сражение, захлебнувшееся, напоровшись на такой артобстрел, будто у немчуры прямо там, за окопами, заводы стояли и подавали снаряды с транспортёрной ленты прямиком к орудиям. И постоянный давящий стрёкот и гул аэропланов над головами, что наводили огонь противника. Мясорубка. Бойня. А когда к немцам подвезли газ — и вовсе ад на земле. Но ефрейтор-штабс-ротмистр газа не дождался. После того близкого разрыва снаряда он пришёл в себя только в санитарном поезде, где-то под Петроградом. Неделю с лишним пробыв между жизнью и смертью, гораздо ближе к смерти.

— Потому запомнить и затвердить навечно! Вины на вас нет! А то, что живы остались там, где немец свинцовой метлой столько русских жизней смёл, так то потому, что вы, братцы, Семёновцы! А всяк знает: «Что хорошо для других, то недостаточно для Семёновцев!».

— Ура-а-а! — грянули выжившие в аду чудо-богатыри, заслышав привычный полковой девиз.

На улицу выбрался через полчаса примерно. Удивившись как-то отстранённо тому, как ловко намотали чужие руки на чужие ноги портянки. Меня, помнится, дед Стёпа учил этой премудрости, да я так и не научился, а после за ненадобностью и вовсе позабыл всё, что знал. Теперь же шустро справился с обмотками, будто и не глядя вовсе. Оправил шинель и вышел за ворота. Почти сразу.

— Дружище, ты табачком не богат ли? — спросил стоявший на охране служивый.

«Петька, хороший парень, с-под Смоленска сам. Мы вроде как земляками были, Фаддей-то тоже с тех краёв по бумагам», — нашлось в прадедовой памяти.

— Держи, Петруха, — я протянул ему кисет, найденный за пазухой. Почти такой же, холщовый, как тот, в котором передал три дня назад солдатского «Георгия» Дуняше.

— Благодарствую, Фаддей! А себе? — удивился он, когда я повёл рукой, показывая, что забирать махорку не стану.

— Да с той контузии теперь как ни закуришь — голова кругом, — пояснил я. — Так что бери себе, кури на здоровье.

— Щедро, по-нашему, по-семёновски, — широко улыбнулся солдат. — Заходи вечером, как сменюсь — сахарину отсыплю! Грех подарки без отдарков оставлять.

На перекрёстке попалась на глаза круглая высокая тумба, на каких в моём детстве возле кинотеатров и домов культуры афиши вешали. Возле неё толпился народ. Подошёл и я. Здесь висели не анонсы фильмов и спектаклей, а газетные листы, наклеенные кривовато. Они морщили и не все слова можно было прочитать, но народу это не мешало. Видимо, умение додумывать то, чего не было, или то, что было непонятным, имелось в людях всегда. Но я не стал вчитываться в строчки мелкого шрифта, не стал вслушиваться в заполошные крики тех, кто жаловался на дороговизну, войну и продовольственную разруху. Мне вполне хватило дат на передовицах. «Весь Петроград», «Петроградский листок» и «Газета-копейка» уверяли меня в один голос: сегодня шестнадцатое декабря 1916 года. Меньше, чем через два года в Екатеринбурге расстреляют царскую семью. Через два месяца грянет революция. Сегодня ночью убьют Распутина. И все эти узлы можно распутать или перевязать по-другому. И нужно. Вот этими самыми руками, с чёрными ногтями и шрамом на левой.

Отойдя от читателей и зевак, что слушали и орали сами о том, что всем скоро придётся с голоду пухнуть, а немец того и гляди в самый Петроград въедет, пока царские генералы в носу ковыряются, я присел на скамейку. То, что уличные трепачи не стесняясь меня в шинели полоскали фамилии дворян, графов и князей, не тревожило, хоть прадедова память и старалась заставить мою привычно сохранить образы и словесные портреты каждого из них. Тревожило то, что события, которые я помнил по учебникам, пусть и не дословно и не день-в-день, тут, кажется, отличались от моей версии истории. Но только датами, и то не сильно. Значит, нужно было пробовать. Нет, нужно было продолжать делать. Пробовать уже некогда.

Шестьдесят четвёртый дом на Гороховой улице я нашёл быстро. Чужая память и чужие ноги вели сами, по знакомому пути, привычно избегая безлюдных мест, где случайная одинокая фигура наверняка запомнилась бы. Доходный дом, в котором матушка-императрица повелела снять квартиру для «святого старца», оказался пятиэтажной громадой из серого кирпича, с чугунными балконами и облупленной местами штукатуркой. Парадная воняла мочой и капустой, на лестнице — плевки, окурки, грязь. Петроград, столица империи. Обитель старца не впечатляла ничем, кроме толпы народу, что стояла, начинаясь на улице.

Я ждал у подъезда чёрного хода. Никогда не бывал здесь раньше, и историей вещего тобольского крестьянина не интересовался, считая того просто удачливым пройдохой. Про Николая Второго знал больше, но в основном плохого. Хотя, с другой стороны, кто бы говорил? Кто сам, вместо того, чтобы разбираться с проблемами, играл в «танчики-самолётики» и читал книжки про попаданцев? Там, кстати, и про последнего императора было. Только тот, кто «попал» в него, оказался мужик не промах — такую козью морду европейским партнёрам натянул, что любо-дорого вспомнить. А вот как поступил бы я сам, имея нервную жену, больного сына, четверых дочерей? И державу, где в кого ни ткни — попадёшь в недовольного, который гораздо лучше знает, как надо вести внутреннюю и международную политику, с кем дружить, как воевать? Слишком много, наверное, свалилось разом на Николая Кровавого. И слишком долго он запрягал. Там, где другие уже давно гоняли на машинах, английских, американских и французских.