Мы зашли со двора. Шершень вел, я держался за ним, следом Ася и Сема, Виктор замыкал. Старик двигался в темноте бесшумно и ни разу даже под ноги не посмотрел, хотя снег скрывал колдобины и выщерблины брусчатки, будто ходил этим двором каждую ночь тридцать лет подряд.

Черный ход прятался в глухом углу, между дровяным навесом и оградой. Обычная служебная дверь, окованная понизу железом, с тяжелым висячим замком.

[Милый, я с тобой. Варя там наверху места себе не находит, я ее поддерживаю как могу, но ты уж вернись целым.]

«Вернусь».

От угла дровяного навеса, шагах в двадцати, стояла караульная будка, и в ней теплился свет. Оттуда дверь черного хода была видна как на ладони.

Я тронул Асю за локоть и показал глазами. Она уже смотрела туда сама.

— Вижу, — шепнула она. — Двое. Дай мне полминуты.

Она сняла варежку, развела пальцы и закрыла глаза. Губы у нее шевелились без звука. Вдруг мороз возле нее словно сгустился, я почувствовал это затылком, коротким сквозняком по коже. В будке караульный, который не дремал, поднял голову, обвел двор глазами и посмотрел прямо на нас. И не увидел.

Взгляд его прошел по двери черного хода, по пятерым людям под навесом, по Семе, который один был размером с меня и Виктора вместе, и заскользил дальше, к воротам, будто там было что-то поинтереснее. Караульный зевнул и отвернулся.

— Готово, — выдохнула Ася, натягивая варежку. — Пока я держу, они нас не видят.

Мы рысцой перебежали двор и Шершень сел на корточках у замка. В руках у него были две тонкие стальные полоски, он ввел их в скважину неторопливо, ни звяканья, ни скрежета.

— На холоде пружина лучше поддается, — заметил он вполголоса, ни к кому не обращаясь.

Замок открылся с мягким двойным щелчком. Шершень снял дужку, придержал ее, чтобы не стукнула, и потянул дверь на себя. Петли были смазаны.

— Прошу, — сказал старик и отступил в сторону.

Мы вошли по одному. Внутри было темно и пахло пылью, мастикой и холодным камнем. Ася переступила порог последней и только тогда открыла глаза до конца.

— Отпустила, — сказала она тихо. — Дверь закрыта, из будки нас теперь не видно.

Мы стояли в служебном коридоре. Узкий и низкий, без окон, он уходил в темноту в обе стороны. Я достал фонарь, приоткрыл заслонку на палец и пустил вперед узкую полосу света. Виктор рядом светил своим фонарем в другую сторону.

— Обход по этому крылу только что прошел, — сказал он негромко. — Следующий через сорок минут. Нам вон туда, до конца, потом налево и вниз.

Я ему верил в одном: свою работу он сделал на отлично. Виктор знал этот музей по чертежам и планам лучше многих его смотрителей, знал, где кто ходит и в котором часу. Правда, в остальном он был мало полезен, но и это уже было мягко говоря немало.

Мы двинулись. Шли гуськом: Шершень впереди, я за ним с фонарем, и я гасил заслонку всякий раз, когда коридор впереди открывался в новое пространство.

Дважды нам попадались проемы, из которых просматривался соседний зал, и оба раза Ася, не останавливаясь, вела ладонью по воздуху, и оба раза я чувствовал тот же короткий сквозняк по коже. Живой души мы так и не встретили, но я знал, что если бы встретили, встречный посмотрел бы сквозь нас.

[Милый, справа за стеной кто-то есть. Дышит. Я слышу через твои уши.]

Я поднял кулак, и вся цепочка встала. За стеной, в соседнем помещении, действительно кто-то грузно ворочался и вздыхал. Потом скрипнул стул, шаги протопали от нас, и хлопнула далекая дверь.

— Сторожка, — одними губами сказал Виктор. — Это ночной смотритель. Он до утра оттуда не выйдет, если его не тревожить.

— Вот и не будем, — также тихо ответил я.

Дверь, обитая железными полосами, с большим врезным замком.

Внутренние помещения, где находилось в том числе и хранилище.

Шершень оглядел дверь и хмыкнул с чем-то вроде уважения.

— Вот это уже разговор, — сказал он. — Тут работы на четверть часа, не меньше. Кто-нибудь, посветите мне ровно.

Сема шагнул вперед и взял у меня фонарь, держа его так, чтобы узкая полоса ложилась старику точно на руки. Шершень разложил на полу свой плоский футляр, выбрал из него три инструмента и приступил.

Замок поддавался тяжело. Шершень провозился над ним не четверть часа, а добрых двадцать пять минут, до следующего обхода оставалось от силы десять, и под конец на лбу у него, несмотря на холод, выступила испарина.

Но он ни разу не заторопился и ни разу не выругался. Наконец что-то в глубине двери провернулось и старик выпрямился, разминая пальцы.

— Открыто, — сказал он просто.

Дверь пошла внутрь. За ней была тьма, плотнее коридорной, и оттуда потянуло совсем уже мертвым, музейным холодом. Почти сразу за дверью обнаружилась пологая лестница вниз с сейчас поднятой в вертикальное положение площадкой подъемника.

Мы спустились на пролет ниже. Здесь потолки были ниже, стены пустее, воздух холоднее. Прошли вперед, завернули за угол и дошли до массивной двери в середине еще одного длинного коридора. Это была дверь в хранилище, но тут Шершень уже мог работать без спешки. Верхнюю дверь мы закрыли за собой, а вниз, сюда, охрана обычно не спускалась.

Пока он работал, я расставил остальных.

— Виктор. Ваш пост будет здесь. — Я показал ему на угол коридора, откуда просматривался весь подход к лестнице наверх. — Стойте тут и смотрите. Это все, что от вас нужно.

Виктор посмотрел на угол, потом на меня. Что-то в его лице дрогнуло, но он кивнул.

— Я, значит, на шухере? — сказал он.

— Кто-то же должен, — согласился я.

Шершень закончил еще минут за двадцать, и мы вошли в хранилище. Оно оказалось длинной комнатой со сводчатым потолком, заставленной стеллажами и глухими шкафами. На праздник сюда снесли половину парадной экспозиции: в коробах и ящиках, переложенное ватой, лежало то, что весь год стояло под стеклом в залах.

Я вел приоткрытым фонарем по рядам, и из темноты выступали то бронзовый бок какой-то чаши, то угол потемневшей картины, то связка старинных грамот.

У дальней стены стоял приземистый железный сейф, старый, но крепкий, с одной массивной дверцей и наборным замком. В нем и должна была лежать корона, если верить Виктору.

— Вот он, — сказал я.

Шершень подошел, оглядел сейф и уважительно поджал губы.

— Хорошая работа, столичная. Механику я вскрою, тут ничего хитрого. — Он покосился на меня. — А вот что там намешано по вашей части, молодой человек, это уже вам смотреть.

Я снял перчатку, повернул перстень камнем к ладони, приложил к дверце. По замку сейфа для меня проступил рисунок.

Замок был двойной. Поверх обычной механики, которую брался вскрыть Шершень, по дверце шел магический контур, простой на первый взгляд: по сути просто держатель, чтобы дверца не открылась без нужного ключа. Я повел взглядом дальше, вглубь, разбирая узор.

— Ася. Прикрой, — сказал я тихо.

Она встала у меня за плечом и завела руки за спину, будто спрятала их от холода. Я не увидел, что она сделала, но почувствовал: воздух в комнате чуть загустел, и та тонкая пелена наверху, которую я боялся задеть перстнем, датчик магии, слегка провисла.

— Держу, — сказала Ася. — Работай.

Я вернулся к замку и стал разбирать его слой за слоем. Работа была не быстрая. Мастер, ставивший этот замок, знал свое дело и наложил контуры внахлест, один поверх другого, так что распутывать их приходилось осторожно, не спеша, чтобы не спутать держатель с механикой и не дернуть лишнего.

Я вел взглядом от скважины вглубь, в самую толщу дверцы, и рисунок мало-помалу разбирался. А под ними, вплетенный в самую подложку так, что виден был не сразу, лежал еще один контур. Не запор.

Сигнал. Тонкая нить, протянутая от дверцы куда-то в стену и дальше, к караулке. И я увидел его на мгновение позже, чем нужно.