Сели. Я во главе, спиной к буфету. Варя справа, за ней Николай и Лара. Слева Ася, Сема, дальше Азалия и Зоя. Жаров сел напротив меня, у окна, и Хоня с подоконника перебрался ему на спинку стула.

— Бумаги когда получишь? — спросил Николай.

— На днях, по идее.

— Петр Алексеевич теперь ваше сиятельство? — спросил Сема, и Ася ткнула его в бок.

— Нет, — сказала Варя. — Кавалеров не титулуют. Просто господин Воронов или кавалер Воронов.

— А ты тогда? — спросил Сема.

— А я дочь графа, Сема. Я и так дворянка.

— А, — сказал Сема. — Точно, я и забыл.

Посмеялись.

Я оглядел их всех разом: девять человек за столом, кот на спинке стула и дом вокруг. У меня и правда была очень большая семья.

Николай встал первым и поднял бокал.

— За Петра, — сказал он. — За нового дворянина. Чтобы дальше росло все: дело, дом и чин.

Встали остальные. Сема встал так, что стул за ним упал; Ася подняла.

[За тебя, милый.]

— Ура!

Якорь у Кауниссаари мы бросили засветло и светло было потом всю ночь. Солнце село в воду наполовину, зацепилось за нее красным краем на севере и дальше не пошло; небо над ним так и не потемнело.

Яхту Николай снял в грозовском яхт-клубе на полторы недели, с экипажем: одиннадцать метров палубы, два паруса, каюты внизу, по сторонам от коридора, где двое расходились боком, и камбуз на две конфорки.

Нас на этих одиннадцати метрах было тринадцать: десять своих, капитан Вяльцев, сухой человек с выгоревшей бородой, да двое матросов, местный Ахти и грозовский Гриша.

Ели без особого комфорта, почти все — руками, но зато с невероятным уютом. Сема выносил с камбуза по одной миске все, что давали две конфорки: копченую салаку, купленную утром в Орлице, картошку в мундире, хлеб, огурцы. Миски ходили по рукам с носа на корму и обратно, Гриша передавал кружки. Николай открыл вино. Капитан от кружки отказался.

— На якоре тоже вахта, — сказал он. — Пейте, я посмотрю.

Азалия сидела на носу, спиной к форштагу, с кружкой в руках и, как всегда, очками на лбу, в праздничном платье, сияющая от удовольствия. Именинница. Двадцать второго июня, то есть сегодня, ей исполнялось двадцать восемь. Об этом она нам сказала несколько месяцев назад, между делом, и потом удивилась, что запомнили.

Поздравляли по одному, подходили, чокались.

— С днем рождения, — сказала Зоя. — Подарок будет тебя ждать дома. Здесь, боюсь, он утонет.

— Что за подарок?

— Тяжелый.

Илья подошел после Зои и мялся, пока Азалия не подняла голову.

— Азалия. Э. С днем рождения. Я вам сделал… вот.

Он протянул ей коробочку. Внутри был фонарик на накопителе, его собственной сборки, с ремешком на запястье.

— Чтобы очки искать, — сказал Илья и покраснел до ушей.

— А они где? — Азалия хлопнула себя по голове, нашла очки на лбу и засмеялась. — Спасибо, Илья. Это очень кстати.

Лара поздравила от леера, которого не отпускала четвертый день, бледная, с мокрым платком на шее. Сказала два слова и снова повернулась к воде. Николай придерживал ее за локоть. Бедная, кто же знал.

Варя подарила рисунок: Азалия на носу, глядящая вдаль. Азалия разглядывала себя долго и затем крепко обняла Варю.

Жаров подошел последним. Он остановился перед ней, помолчал, потом взял ее за руку, наклонился, чуть неуклюже поцеловал.

— С днем рождения, Лия.

— Спасибо, Марк, — сказала Азалия и перевела взгляд мимо него, на берег.

[Милый. Они такие смешные! Даже более неловкие, чем Лара с Николаем поначалу!]

Сема рядом со мной открыл рот; я наступил ему на ногу.

Семины волосы были еще сырыми. Днем, на подходе к острову, Жаров взял его на слабо, сказав ему, что в такую воду он точно не полезет, слишком холодная, и Сема, разумеется, полез. Выбирался он по трапу долго, а потом сидел и стучал зубами из своей каюты так, что было слышно в коридоре. Ничего удивительного. Хотя погода стояла теплая, вода в Финском заливе не прогрелась и до плюс пятнадцати, Ахти мерил.

Плавание, кстати, было скорее не развлекательное, а спортивное, обещанное Асе еще год назад. За четыре дня каждый успел многое узнать о том, как ходить под парусом, о снастях, ветре и течениях, и это было вечной темой для разговоров. О том, как Илья в первый день не удержал шкот и веревка ушла из рук, оставив вздувшийся ожог. О том, что у Николая набились мозоли, каких не было от вожжей. О том, что Сема один раз буквально порвал толстый канат, крепивший парус, и капитан позволил ему вернуться к работе только после того, как Сема десять раз подряд дернул тот же канат в стороны, не разорвав, показав, что все-таки может контролировать силу.

— Завтра я на руле, — сказала Ася капитану.

— Завтра шхеры, — сказал капитан.

— Я знаю.

— В шхерах посмотрим.

— А куда мы завтра вообще? — спросил Илья.

— В Пеллинки, — сказал я. — Ночуем на якоре, там порта тоже нет. Потом Борго на пару часов и вечером Гельсингфорс.

— О! Я знаю! Это столица края?

— Она самая.

Ветер к ночи сел совсем. Вода у борта стала гладкой, в ней, если перегнуться, было видно небо. Лара первой ушла вниз, Николай за ней. Зоя ушла следом. Илья потоптался и ушел на корму к Ахти слушать про камни, матрос оказался заядлым коллекционером разных редких пород и минералов. Азалия осталась в кокпите, Жаров сел рядом, с другого края банки, и между ними завязался тихий и, кажется, довольно интимный разговор.

Варя взяла пледы. Мы пошли на нос.

Нос яхты в белую ночь: форштаг, свернутый кливер, два пледа и мы на них. Впереди, на горизонте, горели огни, редкие и желтые, берег или чужая стоянка, а между ними и нами лежала вода без единой морщины. Снасти постукивали о мачту.

— Когда у Лары пройдет? — спросила Варя.

— Ты у меня спрашиваешь?

— Ты же все знаешь.

— На третий-четвертый день обычно проходит. Так что будем надеяться, что скоро.

— Она ест только сухари. Бедняжечка…

— На обратном пути ветер будет в спину, качать станет по-другому. Может, ей от этого станет легче.

— Может, и хуже.

— Может, хуже.

Я вздохнул, замолчав и глядя на горизонт. Из синевы сами собой всплывали события прошедших месяцев.

Титул сделал то, что должен был. Не сразу и не сам по себе, но дела с марта пошли вверх; к июню это было четко видно уже по книге записей, а не по ощущению.

Слава мастера, сделавшего Око, разошлась по Грозову быстрее, чем я успел ее заметить, и следом за ней слух о титуле: дворянство за год деятельности, такого никто не помнил. И это работало.

С апреля ко мне несколько раз приходили с заказами, которые в городе называли невыполнимыми. Я брался не за все, но среди тех, которые все-таки принял, невыполнимых не оказалось, и ничего сложнее Ока тоже. Так что за весну я сделал четыре новые вещи, и каждая ушла заказчику за более чем внушительную сумму.

Аристократы, которым я угодил, привели других аристократов, расширив мой список влиятельных и богатых клиентов. К тому же две крупные поставки пришли из Иберии, одна за другой и в Лавку повалили люди, которые были ценителями тамошних культуры, стиля и видения, но не могли по тем или иным причинам поехать за артефактами в саму Иберию.

С переездом Зои, с ее товаром и покупателями, Лавка пересчитала свои запасы и сказала мне, что до следующего внешнего расширения осталась половина пути. Прошлое мы копили, получается, даже дольше; это, если быть оптимистами, могло случиться до конца года.

Внутри она уже расширилась несколько раз: прибавила торговый зал, раздвинула склад с мастерской, вырастила на втором этаже тренировочный зал, которому Сема обрадовался больше, чем всему остальному вместе, а еще холодную кладовую под продукты и третью ванную комнату.

А еще разблокировала две новые способности, куда более сложные и невероятные, чем маячки или телекинез. Первую я назвал домашней зоной отдыха: внутри стен Лавка теперь ускоряла восстановление всего, что в человеке можно восстановить: раны затягивались быстрее, усталость сходила за ночь, тревога и страх за сутки. Ася после бессонной ночи над одним проклятым сундуком была по-настоящему поражена результатом. «Так не бывает», сказала она.