— Едешь, — подтвердил я. — Только выпусти меня, дышать хочется.

— Москов, — мечтательно сказал Сема. — Говорят, там пекут калачи размером с колесо.

— Я тут за всем присмотрю, — пообещала Азалия, шаря по карманам, вероятно, в поиске очков. — Все будет в лучшем виде.

«Лад, ты ведь?..»

[Присмотрю за обеими, конечно, не переживай, милый.]

— Собираться начинаем сегодня, выезд завтра с утра, — сказал я. — И, Азалия. На вас с Ларой остается не просто торговля. На вас остается весь дом.

Азалия кивнула, серьезно, без улыбки.

— Справимся.

Сборы заняли весь вечер и утро.

Инструмент я укладывал сам: плоский несессер, походный набор резцов, камертон. Чертеж «Ока» в тубусе с гербовой печатью я завернул в клеенку, поверх в холст и уложил на самое дно: самая ценная бумага на данный момент в этом доме поедет в максимальной безопасности.

Сема таскал вниз ящики и корзины, Варя укладывала теплую одежду, Ася шла следом со списком и вычеркивала.

— Тулупы. Валенки. Печка каретная… Сема, зачем третья корзина?

— Это не мне. Это нам. Девять дней пути, Ась. Люди в дороге едят.

— Давай по честному, ты ведь сам почти все съешь. И хватит уже этого так стесняться, все знают, что ты сейчас за четверых ешь и это никого не смущает.

— Ну… ладно, — Сема смущенно потер затылок. — Но я не буду против поделиться!

— Я знаю.

Хоня проинспектировал каждый ящик, устраиваясь сверху ровно на то время, пока ящик был всем нужен, а к обеду перебрался на прилавок: оставался он на хозяйстве, при Азалии, и, судя по посадке, к обязанностям уже приступил.

Жаров пришел к полудню, по моей записке. Выслушал про внезапную командировку, кивнул.

— Москов, значит. Надолго? — спросил он.

— Как пойдет. Думаю, не меньше месяца. Марк, просьба. Пока нас нет, приглядывай за Азалией и Ларой. Лавка теперь на них двоих.

— Буду заходить почаще. — Он вырвал листок из своей книжки, написал и положил на прилавок. — У лавки дежурят люди МОЛОТа, но если вдруг что-то случится, оставь им мою метку.

— Уже, — кивнул я.

— Ну и нечего волноваться тогда. — Он покосился на Азалию, которая уже перекладывала по-своему книгу учета. — Да, волноваться не стоит… не стоит…

Зашла Лара, посмотреть хозяйство до открытия. По залам она прошла медленно, трогая полки кончиками пальцев, у витрины с особыми вещами остановилась.

— Николай сказал: продавать активно и подороже, а у тебя какие наставления, Петь?

— В целом я не против, — хмыкнул я, — только ничего никому не впаривай.

— Ты за кого меня принимаешь⁈ — наигранно возмутилась она.

Выезжать собрались около часа, в больших четырехместных санях. У порога я задержался последним.

[Езжай, милый. И не смей там работать ночами напролет: Ася мне доложит, даже если ты будешь «забывать» часы.]

— У тебя везде глаза.

[У меня везде родные люди. Это лучше.]

По свежему снегу полозья пошли легко. Грозов проплыл мимо заставы дымами и колокольнями, и дорога застелилась вперед, белая, укатанная.

Полозья шли по накату зимнего тракта, лошадей на станциях меняли без задержек. За первый день мы прошли больше ста километров. Мороз стоял крепкий, но сухой.

Под овчинами, с каретной печкой в ногах, ехалось сносно, а местами и хорошо: Варя дремала у меня на плече, Сема с Асей о чем-то спорили так мирно, что спор угадывался только по редким взмахам Семиных рукавиц.

Я работал. Блокнот держал на коленях, пока хватало света, а на станциях расстилал кальки прямо на столах. Схемы Деннева поддавались туго: мастер писал их для себя, своими условными знаками, и половину обозначений приходилось не читать, а разгадывать.

К третьему дню у меня набрался словарь из сорока двух его значков и первая связная страница расчетов. Без лиарита сильно больше я бы не смог вытянуть, но, раз его не было, можно было по крайней мере попытаться просчитать разные варианты развития событий, чем я и собирался заняться дальше.

[Тридцать девятый значок все-таки не фильтр, милый. Посмотри, как он стоит на четвертом листе: всегда после узла, никогда до.]

— Молодец. Развязка, а не фильтр.

[Мы молодцы.]

Вечера на станциях выходили короткие. Ужинали вместе, потом Ася с Варей садились за карты, на вторую ночь к ним втянули Сему, а на третью меня, оторвав от блокнота в шесть рук. Играли в дурака на желания.

Маячки работали исправно, и Лавка была с нами весь путь: будила Сему на станциях и вела с Варей какие-то свои разговоры, от которых та таинственно замолкала при моем приближении.

— Заговор? — спросил я на третий день.

— Подарки обсуждаем, — честно ответила Варя. — Тебе нельзя.

На третий вечер встали на ночлег в большом селе, на постоялом дворе при тракте. Внизу, в общем зале, было тепло и людно от проезжего и ямщицкого народа, над столами стоял пар от щей.

Нам накрыли в углу. Я ел, не отрываясь от блокнота, прислоненного к кувшину, и в разговор вступал невпопад.

— Петь, тебе капусты? — спросила Варя.

— Нет, это слишком большой шаг… — пробормотал я, спохватившись только через пару секунд. — Прости. Да, можно.

К столу подошли. Шаги я слышал краем уха, но головы не поднял: мало ли кто ходит в общем зале.

— Доброго вечера, господа.

За нашим столом стало очень тихо. Ася замерла с ложкой на весу. Сема медленно, очень медленно положил обе руки на столешницу. Я поднял голову и нахмурился.

Возле нашего стола, с шапкой в руке, стоял Виктор Морозов.

— Добрый вечер, — сказал я и закрыл блокнот. — Вы рано, Виктор Петрович.

— Добрый вечер, Петр Алексеевич, — кивнул он. — Ну, что, готовы к ограблению?

Слово повисело над столом вместе с паром от щей.

— Какому еще ограблению? — спросил Сема, не убирая рук со столешницы.

— Виктор Петрович, вероятно, шутит, — сказал я, понимая, что никакой шуткой там и не пахнет. — Юмор у него всегда был… своеобразный.

— Считайте, что пошутил. — Виктор взял свободный стул от соседнего стола, развернул и подсел к нам, не дожидаясь приглашения. — Не помешаю?

— Вы уже, — сказала Ася.

— Я вижу, мне тут не рады. Это справедливо.

— Рады это не то слово, которым я бы описала свои чувства. — Ася говорила негромко, спокойно, и от этой ровности было холоднее, чем от крика. — У вас крепкие нервы вот так просто к нам садиться.

— Крепче, чем хотелось бы. — Виктор положил шапку на край стола. — И все-таки я здесь по вопросу, а не мириться. Я приехал по делу, о котором вы уже знаете, — сказал он. — И приехал один. Если угодно, могу показать руки.

— Стоп. — Я положил ладонь на стол, обрывая Асю, у которой уже собралось что сказать. — Ребята. Продолжайте ужинать. Мы скоро вернемся. Виктор. Наверх. У меня есть номер и есть вопросы. — Я поднялся. — Идемте.

Он поднялся без слова, взял шапку со стола и пошел за мной к лестнице.

Ступени были крутые, стертые посередине до блеска. Пока мы поднимались, я складывал в голове то, что уже знал из письма, которое пять дней назад вручила мне девушка.

Виктор писал коротко и по существу. Он знал, в каком я положении. Знал про Ложу, знал про Навского с Устюговым. Знал он и то, что тем двоим известна наша с ним прошлогодняя война, и что через посредников они уже предлагали ему встать против меня заодно. Он отказался. Не из симпатии, в письме это было сказано прямо: я был нужен ему живым, потому что только я открою кабинет Апостофина в стенах Лавки. Не зная, кому в Грозове можно верить, и не желая, чтобы связь между нами заметили, он разложил для меня несколько приманок, и одну я проглотил: перепуганный клиент Вячеслав был его работой. А поскольку ему требовалось, чтобы я не просто уцелел, но и вскрыл кабинет как можно скорее, он и предложил помощь.