— Простите. Простите великодушно, я… Лебедев, Владимир Сергеевич.

Он поклонился всем троим, поклон вышел неловкий. Охранник у двери стоял теперь навытяжку и смотрел в стену.

— Расскажите. Нет, сначала пройдемте, здесь холод, а мне надо одеться для дороги.

Я рассказал ему, стоя в вестибюле, ту версию, которая была удобна нам: гуляли по кладбищу, увидели сдвинутую плиту, спустились, нашли тайник, Варвара Дмитриевна узнала вещи из опубликованного списка похищенного, и мы поспешили сюда. Но ему, похоже, в целом было плевать. Его интересовало только то, что там лежит.

Он дернул шнур колокольчика, и на звон явился заспанный служитель; директор отправил его бегом за стражей, с запиской, которую написал на подоконнике, не садясь.

Половину прибывших велел ставить на посты по залам, по двое на зал, остальных забрал с собой. Старшему поста наказал никого в музей не впускать до его возвращения, «хоть бы и с бумагой от губернатора».

Второму служителю, появившемуся следом, приказал взять извозчика и поднять с постели Михаила Павловича, старшего хранителя, «с описью Шершня, скажи ему, с полной описью, он поймет».

Третьему приказал подать сани, две пары, к парадному. Пока он распоряжался, в вестибюле одну за другой зажгли лампы.

[Милый. Сема докладывает: Шершня у них приняли. У ворот консульства их ждали, вопросов не задали. Старика и коробочку утащили сразу, во двор, а Сему с Морозовым вежливо попросили идти домой.]

К кладбищу мы подъехали на трех санях, и стража оцепила могилу раньше, чем мы успели вылезти. Михаил Павлович Крылов приехал последним: пожилой, в бобровой шубе, из-под которой торчала ночная рубаха, с толстой папкой под мышкой.

Директор вошел в зал первым и остановился на пороге. Крылов вошел за ним и уронил папку.

Следующие несколько минут два немолодых человека ходили между постаментами будто дети в магазине конфет, и Крылов, подобрав папку, водил пальцем по описи и называл вещи, а директор поправлял его.

— Тридцать первый. Тридцать первый, Владимир Сергеевич, это же генуэзская камея, восемьдесят четвертый год!

— Восемьдесят третий. И глядите, кубок Апраксиных.

— Сорок девятый номер, чернь, эмаль, все на месте…

— Это не сорок девятый, — сказала Варя, не удержавшись. — Это пятьдесят второй. Сорок девятый с гранатами по ободу, а тут бирюза.

Крылов посмотрел на нее поверх очков, потом в опись, потом снова на нее.

— Пятьдесят второй, — согласился он и посмотрел на Варю так, как я видел, что смотрят на коллег.

Они дошли до оружия, и Крылов замолчал, потому что говорить уже не мог: только тыкал пальцем в опись и в подставку, в опись и в подставку. Директор снял со стойки саблю в ножнах, подержал, положил обратно и вытер глаза рукавом шубы.

Карету директор обошел трижды, и каждый раз останавливался у герба на дверце.

— Господин Воронов, — сказал он, и голос у него сорвался. — Вы понимаете, что вы сделали? Столько лет… Я не знаю, как вас благодарить. Я не знаю, как вас благодарить, барышни.

— Владимир Сергеевич, тут еще, — позвал Крылов от дальней стены. Он стоял у пустого колпака на черном бархате. — Что здесь стояло?

— Колпак был пуст, — сказал я. — Мы так его и нашли.

Варя молчала. Крылов пробормотал, что по описи что-то не сходится, и пошел дальше.

В коридор к львиной двери директор заглянул, разумеется, тоже. Подергал ручку, посмотрел на пасть и скважину, нахмурился и велел страже поставить у двери отдельный пост.

Перевозку он организовал за четверть часа. Стража носила из саней ящики и вату, Крылов сидел у входа на перевернутом футляре и записывал каждую вещь на выносе, директор стоял над ним и проверял, что записано.

Вещи заворачивали в вату, укладывали в ящики, ящики заколачивали при директоре и выносили. Карету директор велел не трогать: за ней приедут с инструментом, чтобы разобрать и вытащить.

— Господин Воронов, — сказал директор, подходя к нам, когда был объявлен перерыв. — Сожалею, но я попрошу вас удалиться. Как-никак это, вы понимаете, место преступления, сейчас сюда приедет следственная часть, и вам лучше… Я свяжусь с вами. Обязательно. Где вы остановились?

Я назвал гостиницу. Он записал.

Следователи пришли на следующий день, в третьем часу.

Коридорный постучал и сказал через дверь, что к господам пришли из следственной части. Я сказал, что сейчас открою, и не открыл.

Варя стояла у окна и была белая. Сема встал со стула, сел и снова встал. Ася смотрела на меня, Виктор смотрел на дверь.

— Слушайте меня, — сказал я негромко. — Все, но в основном вы двое. Бояться нечего. Мы не просто поймали преступника, которого тридцать лет не могла поймать полиция пяти стран. Мы возместили музею лиарит. С такими процентами, каких ни один банк не даст.

Виктор на слове «банк» коротко хмыкнул.

Кажется, им еще что-то добавила Лавка, потому что Варя выпрямилась и бледность с нее сошла, и Сема тоже выдохнул и сел окончательно. Я не знал, как долго будет действовать на них этот «допинг», но моментом надо было пользоваться.

— Открывай, — кивнула Ася.

Их было двое. Старший, Соколов Дмитрий, как он представился, был лет сорока на вид, в штатском, вежливый, с внимательными глазами. Второй, помоложе, не назвался вовсе, сел в углу и раскрыл папку.

— Господа, я не отниму много времени, — сказал Соколов. — Вчера ночью вы сообщили директору Государственного исторического музея о находке. Расскажите, как она произошла.

Я рассказал то же, что директору. Гуляли по городу, дошли до Спасского кладбища, увидели сдвинутую плиту. Спустились посмотреть. Нашли тайник. Госпожа Ростовцева узнала вещи по списку похищенного, который печатали газеты. Поспешили к директору.

— Вы гуляли по кладбищу. Ночью.

— Именно так. Мы приезжие. Из Грозова. Нам сказали, что старое кладбище стоит посмотреть. Днем не вышло.

— А плита? Как вы поняли, что она сдвинута? Ночью, в снег. Кто из вас это заметил?

— Петр Алексеевич. Он мастер, у него глаз на такие вещи.

— Мастер-артефактор, — Соколов заглянул в папку. — Из Грозова. И что мастер-артефактор делает в Москове в январе, в самый разгар торгов?

— Ищет поставщиков, — спокойно ответил я. — И отдыхает. Одно другому не мешает.

— Отдыхает на кладбищах.

— Где придется.

Были еще вопросы, и немало. Но, очевидно, что отвечали мы на них заранее обговоренными ответами. Было очевидно, что все это ложь. Но попробуй еще доказать это, когда все свидетели против нас — это преступники, которые к тому же не видели лиц.

— Господин Воронов, — сказал в итоге Соколов, вставая. — Я буду откровенен. Я знаю, что это все хрень и что вы ведете какую-то очень странную, непонятную мне пока что игру. Но обвинить мне вас не в чем и задерживать не за что. Тем не менее, пока идет следствие по этому делу, пожалуйста, не покидайте Москов. Ни вы, ни ваши друзья.

— Разумеется, — кивнул я. — Мы всегда рады помочь следствию.

— Ага, конечно. Всего доброго, господа. Барышни.

Дверь закрылась. Мы молчали, пока шаги не стихли на лестнице. Потом выдохнули все разом, и Сема сполз со стула на пол.

— Он вернется, — сказал Виктор.

— Вернется, — согласился я. — Но не сегодня.

Записку принесли около семи вечера. Гербовая бумага музея, размашистый почерк: директор просил пожаловать сегодня же, в любой час, и заранее благодарил.

Поехали все, Виктор тоже. Сема по дороге спросил, дадут ли есть. Ася ответила, что в музеях не кормят, и ошиблась.

Лебедев встретил нас в вестибюле сам. Он был гладко выбрит, в сюртуке и в туфлях, и от вчерашнего человека в нем осталось только сияние энтузиазма. Он повел нас в приемную, усадил, распорядился о чае и сел напротив.

— Прежде всего, — сказал он, — как вас приняла следственная часть? Не давили? Я знаю, что к вам должны были кого-то отправить.