Музей был защищен по последнему слову артефакторного ремесла. Под каждой значимой витриной находился весовой контур. Поверх лежала манная сеть, реагирующая на любую магию. По залам были расставлены датчики движения. А на дверных проемах стояли рамки, считывающие ману входящего и всех артефактов при нем, реагируя на слишком мощные вещицы.

Я задержался у одной такой рамки, изображая интерес к лепнине над дверью. Перстень позволял замаскировать себя самого в кокон из пустоты, но с чем-то крупным тот же трюк я бы уже не провернул. Значит, рамки надо будет либо обходить, либо гасить.

Задачка была явно не из простых.

— Красиво, правда? — сказал я вслух Варе, кивая на витрину, мимо которой шел смотритель. — Я про оклад. Работа тонкая.

— Очень, — согласилась Варя, подыгрывая, и добавила тише, одними губами: — Ты все запоминаешь?

— Все.

Центральный зал, где должна была встать новогодняя ель, еще был закрыт. Все шло ровно так, как обещал Виктор: главный экспонат снесли в хранилище до праздника.

Это было хорошей новостью и плохой разом.

Хорошей, потому что в хранилище не было толп и дверных рамок, и глаз там было куда меньше. Плохой, потому что теперь я не мог увидеть корону вблизи. А увидеть ее мне было нужно позарез.

Виктор подготовился и нашел несколько светописей коллекции, в том числе и тех, где была запечатлена корона. Но толку было мало. Светопись, даже хорошая, это не то, что я привык держать в руках в прошлой жизни: не резкая карточка, где виден каждый волосок.

Разобрать по нему точную огранку камня было невозможно. Хуже того, лиарит на короне не был главным. Он сидел не спереди, среди крупных самоцветов, а сзади, на затылочной дуге, а снимали корону, понятно, почти всегда с лица.

Заранее выточить изумруд было невозможно. Огранка того, чтоо предоставлял Виктор, была явно похожа, но точную форму я узнаю только когда возьму корону в руки, в хранилище ночью.

И доводить подмену до ума придется там же, что было далеко не просто даже для профессионального ювелира. Я, конечно, тоже в этом понимал немало, часы с драгоценными камнями были моими очень частыми гостями, к тому же артефакты и магия должны были помочь ускорить процесс, но это все равно обещало быть очень непросто. А еще для этого нужен был особый инструмент, которого у меня не было.

Виктор, однако, сказал, что об инструментах уже тоже позаботился.

Нужный человек пришел следующим вечером, в сумерках.

Он был немолод, сильно за шестьдесят, сухой и опрятный, в неприметном сером пальто. Лицо тоже было неброское и усталое. В руках он нес две крупные кожаные сумки.

— Знакомьтесь, — сказал Виктор. — Шершень.

Варя, сидевшая у окна, застыла.

— Шершень, — повторила она тихо. — Тот самый? Который…

Она осеклась, а потом все-таки договорила, глядя на старика во все глаза:

— Лет тридцать орудовал один вор. Драгоценности, только самые дорогие, только самые невозможные. Россия, Франция, Италия, Англия, его даже за океаном, в Конфедеративных Штатах, поминали. И его так и не поймали ни разу. И подписывался он всегда одинаково, оставлял на месте засушенную осу. Шершень.

Старик выслушал это с вежливым, чуть скучающим вниманием.

— Барышня начиталась газет, — сказал он мягко. — Газеты много чего пишут. Куда я могу это все поставить?

Стол ему показали и он начал выставлять на него принесенное, по одному предмету, аккуратно. Плоский футляр с отмычками тонкой работы. Моток шнура, легкого и прочного на вид. Круглую коробочку, в которой, судя по тому, как он с ней обращался, было что-то хрупкое.

И, в числе прочего, кожаный чехол, а в нем, когда он раскрыл, оказался портативный ювелирный аппарат для огранки. Дополнительно к нему шел набор инструментов: крохотные тиски и лупы, боры и круги. Все ухоженное, все блестящее.

— Вот этим, — Виктор кивнул на набор, — вы и выточите камень.

Я присел и осмотрел набор. Инструмент был хорош: таким действительно можно было справиться, если руки на месте.

— Инструмент годится, — сказал я. — Спасибо.

— Не мне, — отозвался старик. — Я его просто принес.

— И еще одно, Петр Алексеевич, — отведя меня в сторону, Виктор сказал это ровно, но я по тону понял, что сейчас будет то, что мне не понравится. — Шершень идет с нами. В музей.

Я медленно повернулся к нему.

— Нет.

— Да. — Виктор не отвел глаз. — Он принес свой инструмент, свои отмычки и свое умение. Отправить его теперь домой означает одно из двух: либо он заберет все свои примочки и мы останемся без половины снаряжения, либо, что хуже, обидится и пойдет в ближайший участок. — Он выдержал паузу. — И, к слову, порадуйтесь. Изначально в деле должны были участвовать еще двое его знакомых, того же ремесла. Мне стоило труда убедить его, что их заменят ваши люди. Так что один Шершень это уже подарок.

[Милый, старик мне не нравится. Но врет Виктор или нет, а логика в его словах есть. Такого лучше держать при себе, чем за спиной.]

Я посмотрел на Шершня. Тот сидел смирно, сложив руки на коленях, и разглядывал нас с легким любопытством, без всякой тревоги. Человек, которого тридцать лет не могли поймать множество стран, тревоги не выказывал никогда, надо думать.

— Хорошо, — сказал я. — Он идет с нами. Вы можете обещать, что он ничего сам не украдет?

— Обещаю, — согласился старик прежде Виктора. Слух у него оказался неожиданно острым, но мне не было ни капельки неловко. — Я свою задачу знаю, молодой человек. Открыть, провести, вывести. Все.

На «молодом человеке» я мысленно усмехнулся. В этом теле мне не было и двадцати пяти, но по-настоящему я был заметно старше Шершня.

Следующие три дня мы активно готовились. За окном стоял предпраздничный Москов, а внутри, за задернутыми шторами, на столе лежал план хранилища, и мы, четверо приличных людей, один преступный гений и один профессиональный вор, готовились в него залезть.

Я почти не отходил от ювелирного набора. Виктор раздобыл мне десяток дешевых берилловых болванок, и я точил их одну за другой, засекая время: мне нужно вспомнить это ремесло, и руки, к счастью, не подводили.

Ася готовилась по-своему. Она ходила по рынкам и колдовским лавкам Москова, скупая дополнительный припас к тому, что уже взяла с собой. Сема и Варя в целом были не у дел, но старательно изучали схемы и план.

План им троим, конечно, не понравился, как и мне. Но, как и я, они понимали, что иначе было никак, потому пришлось смириться.

Вечером последнего дня, когда план был проговорен по десятому разу и каждый знал свой шаг, Варя вдруг отложила карандаш.

— А ведь Новый год на носу, — сказала она. — Люди елки наряжают. А мы…

— Мы им ничего не испортим, — сказал Виктор. — Возьмем одну зеленую стекляшку с затылка короны, и все. Никто и не заметит.

Я поморщился.

— Я не про то. — Она подошла и села рядом со мной. — Я про то, что встретим мы праздник, кажется, совсем не так, как загадывали.

— Если все пройдет как надо, то на Новый год я приглашу вас всех в лучший ресторан Москова, отпраздновать успех, — хмыкнул Виктор.

Тридцатого корону должны были вернуть в парадный зал: к празднику, на витрину, под весовой контур и манную сеть. Сегодня было двадцать девятое.

Другого шанса не будет.

Собрались мы молча, без суеты. Я проверил ювелирный набор и футляр с инструментом. Изумруд Виктора лежал в замшевом кармашке у самого сердца. Ася разложила свое по потайным карманам, Сема надел темное. Шершень ждал внизу, у черного хода.

[Идите. И возвращайтесь. Все.]

И мы вышли в морозную темноту предновогоднего Москова.

Государственный музей ночью был не тот, что днем. Днем это был дворец, полный света, толп и золоченой лепнины. Сейчас над площадью стояла темная громада без единого огня в окнах, и только над парадным крыльцом висел, как положено, дежурный магический фонарь, роняя на снег желтое пятно.