— Левее, — сказал я капитану. — Десять метров. Там гряда поперек, за ней уже должно стать полегче.

Он перевел взгляд с меня на воду.

— Откуда знаете?

— Вижу.

Секунду он молчал. Потом переложил руль.

— Малый вперед. Ахти, смотри внимательно.

Мы прошли гряду левее, по чистой воде, и я вел капитана, называя ему повороты за два корпуса до них. Через полчаса белое поредело. Мы встали на якорь в бухте, которую капитан нашел на карте только тогда, когда мы в ней уже оказались. Он ругался вполголоса на туман, на карту и на тех, кто ее рисовал.

Я снял перстень. Руки у меня чуть дрожали, и я сунул их в карманы, чтобы никто не разглядел.

Туман ушел к полуночи и бухта открылась вся: низкие острова, сосны, вода гладкая и светлая, а в трехстах метрах от нас островок, голый, с каменной вехой на макушке.

Мы с Варей взяли якорную вахту. Она устроилась на банке с чаем, я на палубе спиной к мачте, и в тишине было слышно, где у борта плеснула рыба.

Утром ветер зашел в корму и мы двинули вперед. До Борго дошли за три часа. Лара вышла на палубу, села на корме, на солнце, и принялась разглядывать берег. Ей явно было лучше. Николай принес ей сухарей.

Борго открылся с воды россыпью красного: деревянные амбары вдоль реки, все одного цвета, дальше по холму крыши старого города и белая колокольня наверху. Капитан подвел нас к пристани.

— Стоянка два часа, — сказал он. — Потом отбываем.

Мы сошли на землю.

Сема ждал этих двух часов с Орлицы. Список у него был готов с ночи, на два листа, и первым делом потащил нас за продуктами.

Рынок был на площади за амбарами. Сема прошел его по рядам, от края, с каждым торговцем общаясь по-своему. Рыбу он взял у старухи, которая сама к нему вышла из-за прилавка. Хлеб у финна, с которым говорил на пальцах, за картошку торговался так, что продавец в конце концов засмеялся и отдал в довесок полкило морковки. Гриша нес две корзины, Ахти мешок на плече, и оба ходили к яхте трижды, чтобы убрать покупки в холодильник или буфеты.

Капитан пришел на рынок на второй час и остановился перед Семой, с шоком в глазах глядя ему под ноги.

— Это куда?

— На яхту.

— На какую яхту?

— На нашу яхту.

— Я не повезу эту бочку! Что если у нас будет осадка выше положенного?

— Это селедка.

— Это бочка селедки.

— Бочонок.

— Селедка в бочонке! Какая вообще разница⁈

Договаривался Николай. Он отвел капитана на шаг, сказал ему несколько слов слова, капитан перевел взгляд на бочонок, хмыкнул и махнул рукой.

— Что ты ему сказал? — удивился Сема подобной краткости разборки.

— Что если будет перевес, то мы возьмем бочонок, а тебя оставим тут.

Бочонок поехал на носу, принайтованный к кнехту. Сема, к его удаче, тоже остался на борту.

Лара на рынке купила себе яблоко и съела его целиком, стоя посреди площади. Николай следил за каждым куском.

Отошли от пристани ровно через два часа. Ветер оставался попутным, яхта шла ровно, на шкотах делать было нечего.

Гельсингфорс открылся к вечеру. Сначала острова, низкие и голые, с фортами на дальних, потом гавань между ними, и над гаванью город на скалах: серый камень, белые дома вдоль набережной и белый собор над всем этим, с зеленым куполом, в который упиралось низкое солнце.

[Красиво, милый. Я таких городов не видела. Посмотри на собор еще раз, я хочу запомнить.]

Все уже были на палубе. Азалия встала у мачты, Жаров рядом с ней, приобняв за плечо. Сема с Асей на носу, у бочонка. Лара на корме, живая, с румянцем, и Николай отпустил ее локоть. Зоя разглядывала портовые краны. Илья задрал голову к собору.

Капитан подвел нас к причалу яхт-клуба, Ахти прыгнул на стенку с концом, Гриша подал второй, и яхта ткнулась кранцами в дерево.

— Стоим, — сказал капитан громким уверенным голосом, явно повторяя эти слова уже не в первый и не в десятый раз. — Гельсингфорс. У вас есть время до завтрашнего дня, насладитесь. Это прекрасный, живописный и очень мирный город.

— Ага, прекрасный, — передразнил проходящий мимо нас по пирсу к своей яхте мужчина. — И живописный тоже. А вот насчет мирного я бы не был так уверен.

— Почему это? — поинтересовался Жаров.

Мужчина остановился, оглядел нас.

— Потому что два месяца назад у нас объявился маньяк! Вот так-то!

Больше яхтсмен ничего не сказал. Махнул рукой, поправил на плече свернутый парус и пошел по пирсу к своей лодке. Жаров проводил его взглядом до мачт.

Ужинать пошли на Эспланаду. Николай выбрал павильон в конце аллеи: стеклянный, с террасой под липами, внутри белые скатерти. Стол на десятерых нам собрали из трех, сдвинув их у самого окна.

За стеклом была аллея. По ней гуляли парами и катили коляски, в раковине эстрады оркестр настраивал инструменты. Небо над липами было светлое, хотя часы показывали десятый час.

Подошел официант, длинный, лет сорока, с зачесанными назад волосами. Заговорил он раньше, чем мы открыли карту.

— Из Грозова? На яхте? Тогда вы у нас вовремя. У нас сейчас весело.

— Маньяк? — спросил Жаров, явно заинтересованный с профессиональной точки зрения.

— Уже знаете! Ну конечно, знаете, про него весь залив знает. Два месяца, господа. Два месяца он по домам ходит, и хоть бы кто его увидел.

Он принял заказ, унес карты, вернулся с хлебом и графином и продолжил с того места, где оставил.

— Полсотни домов за это время. Даже больше полусотни, я на прошлой неделе вычитал в газете. Появляется ночью, разумеется, но не когда хозяева уезжают. Все домашние дома, все спят, а утром встают, и в квартире все вверх дном! Ящики выдвинуты, платья по полу, книги с полок, шкатулки открыты!

— И никто не просыпается? — спросила Лара.

— Ни в одном доме, барышня! — он явно был рад, что мы поддерживаем беседу. — Ни хозяева, ни прислуга, ни даже собаки!

— А берет он что?

Ася спросила это без особого интереса, отламывая хлеб.

— В том-то и дело. Ничего. Ни ложки серебряной, ни колечка. Все на месте, только раскидано.

— Так. Ночью лезет в дом. Ничего не берет. Ничего не ломает. И зачем?

— Вот и весь город спрашивает, зачем. Он не за вещами приходит, барышня. Он приходит смотреть! Ходит по комнатам и смотрит, как люди спят. Одна дама говорила, что проснулась утром, а одеяло на ней поправлено.

Лара положила вилку и взяла Николая за рукав.

— Коля. А тут в гостинице номера запираются?

— Запираются, конечно, ты чего? И я запру.

— Коля, я серьезно.

— И я серьезно.

— А входит он как? — спросил Сема. — Через дверь?

— Никто не знает. Замки целые. У одной дамы спальня была на четвертом этаже, в доме над обрывом, а он и туда как-то залез!

— Артефакт, — сказала Зоя. — Наверняка артефакт. Про это что-нибудь говорили? Стража, газеты, кто-нибудь?

— Нет, про артефакты ничего не говорили.

Азалия в это время была занята потолком павильона, где по карнизу тянулся лепной виноград. В ответ на очередной комментарий официанта она вздрогнула и наклонилась к Жарову, переспросить, тот вполголоса повторил про четвертый этаж.

— Да-да. Четвертый…

И снова подняла голову к винограду. Жаров вздохнул и налил ей воды.

Принесли рыбу, запеченную целиком в глиняных лотках, и картошку с укропом. Но лично мой мозг уже оказался занят новой загадкой. Это, кажется, было уже неизлечимо.

Пятьдесят домов, и ни в одном ничего не взято. Вор, который ничего не берет, это не вор. А кто тогда?

— А что стража объявляла? — спросил я, когда официант принес второй графин.

— Да ничего почти не объявляла, официально если, — махнул рукой тот. — Один раз, в газете. Что просят граждан проявлять бдительность и что существование злоумышленника… как там было… не подтверждено. Вот так и написали.

— А заявляли кто? Хозяева домов? Отцы семейств? — Жаров тоже явно был заинтригован.