Половица скрипнула еще раз. Караульный кашлянул, провел лучом еще раз, лениво, поверху. Ему скорее всего было холодно и не хотелось соваться носом в темное хранилище посреди ночи. Он потоптался, зевнул так, что я услышал, как хрустнула у него челюсть, развернулся и пошел прочь.

Ася отлепилась от косяка, села прямо на пол, спиной к двери, и провела ладонью по лицу.

— Пронесло, — сказала она хрипло.

Виктор вернулся минут через десять, когда все уже было тихо. Он заглянул в хранилище, поглядел на нас и, кажется, что-то почувствовал.

— Что-то было? — спросил он.

Я поднял на него глаза. Мне многое хотелось ему сказать, но сейчас было не время:

— Ничего. Идите на пост.

Он постоял, потом молча пошел в свой угол. Я вернулся к камню. Следующий час грани ложились без приключений. В конце концов я вынул изумруд из тисков, поднес к щели фонаря и повертел.

Форма его идеально повторяла форму лиарита в короне.

— Готов, — сказал я.

Подмена заняла меньше времени, чем все, что ей предшествовало.

Я нашел на затылочной дуге гнездо лиарита и подцепил тонким крючком старую оправу. Настоящий камень вышел из гнезда легко, будто ждал этого много лет. Я убрал его в замшевый кармашек у самого сердца, туда, где всю дорогу лежал изумруд, а на его место посадил свою подделку.

Обжал лапки, проверил посадку. Готовый камень сел плотно и ровно и в желтом свете фонаря ничем не отличался от собратьев.

[Не отличить, милый. Совсем. Ты молодец.]

Я положил корону обратно в сейф, на бархат, ровно как она лежала. Закрыл дверцу, вернул на место механику. И, что было важнее всего, заново протянул сигнальный контур, ту самую нить, что чуть нас не выдала, восстановил ее от дверцы до стены и оживил.

Теперь сейф был заперт и охранялся так же, как до нас. Утром смотритель откроет его, вынесет корону в зал, поставит под стекло, и никому в голову не придет, что зеленая стекляшка на затылке уже не та.

— Все, — сказал я, поднимаясь и разминая спину. — Уходим. Сема, инструмент.

Сема начал сворачивать походный стол. Ася отлепилась от стены. поднялась с пола. Шершень возник из темноты бесшумно, готовый идти. И в эту самую минуту, когда работа была сделана и оставалось только уйти, за дверью, на лестнице, раздались шаги. Не одни. Несколько.

Я застыл.

[Милый, их трое. Идут сюда, прямо к хранилищу.]

Через окошко в двери лег свет, яркий, служебный. Немолодой, начальственный голос распоряжался, двое помоложе поддакивали.

— … перенос в семь, стало быть, встаем в шесть, а корону я хочу осмотреть сам, при вас, чтобы потом вопросов не было, — говорил старший.

Хранитель. Он пришел проверить корону перед утренним переносом в зал, пришел не один, а с караулом, на несколько часов раньше, чем должен был. Наш чистый уход через тот же черный ход был отрезан начисто: хранитель с людьми стоял в коридоре, ровно между нами и лестницей.

Виктор, оказавшийся уже в хранилище, побелел и посмотрел на меня. Ася напряглась. Невнимание работало на случайных взглядах, но если мы окажемся в одном помещении с целями колдовства, это уже не поможет. Сема замер. Все смотрели на меня и ждали, что я скажу, потому что сказать было нечего: план кончился.

Но у меня был свой план, помимо того, что дал Виктор. Еще днем, когда мы ходили по музею как публика, я, ощупывая здание маной, приметил в дальнем конце подвального этажа низкую дверцу: ход для угля с поверхности, сохранившийся с тех времен, когда тут все отапливалось не артефактами. И еще тогда, дома, я попросил Асю приготовить одну ворожбу заранее и держать наготове.

— Мы уйдем через угольную шахту, — сказал я тихо, но так, чтобы услышали все. — Сейчас выскакиваем из хранилища и рвем к дальнему концу коридора, прочь от них. Ася, гаси свет.

Ася не переспросила. Она вскинула обе руки, и я почувствовал, как по крылу прокатилась знакомая волна. Магические фонари в коридоре, в караулке, на лестнице, фонари в руках у спускающихся — все разом мигнули и погасли.

— Что за… — начал старший голос, уже без начальственности. — Что с фонарями? Эй! Свет! Никому не двигаться, стойте где стоите!

Они так стояли, растерянные, тыкаясь в темноте, а мы уже двигались. Сема сгреб инструмент под мышку, второй рукой нашел мое плечо и я повел, потому что в этой тьме я видел через перстень структуру помещения лучше всех остальных. Ася держалась за Сему, Шершень за Асю, Виктор замыкал.

Перстнем я видел все хранилище, как днем. Видел короб у стены, тот самый, над которым склонялся Шершень. Видел и самого Шершня, скользящего к выходу, и на поясе у него, под полой, маленькую плоскую барсетку с застегнутой пуговицей.

Я не стал ничего говорить. Я собрал волю в тонкую нить и потянул.

Пуговка на барсетке тихо выскользнула из петли. Ожерелье приподнялось, выползло из-под кожаного клапана, поплыло в темноте через все хранилище, ровно и медленно, чтобы не звякнуть, и легло обратно в свой короб. Аккуратничать я не стал, разберутся, не было времени.

Шершень шел к выходу и ничего не почувствовал, магом он не был.

Мы выскользнули из хранилища, при том что хранитель и его сопровождающие уже завернули за угол, и поспешили в дальний угол. Вскрывать заржавевшую дверцу было слишком долго, что отмычками, что телекинезом, поэтому Сема просто смял пальцами замок.

Дверь оглушительно скрипнула в тишине коридора.

— Кто там⁈ — тут же донесся из темноты явно испуганный голос.

Мы заползли в довольно широкий зев угольной шахты, я не забыл захлопнуть дверцу за нами, на этот раз постаравшись телекинезом «смазать» петли. Мы проползли до самого конца и наконец наверху показалась тоненькая полоска света, пробивавшаяся через снег, лежащий на щели между створками люка, закрывавшими шахту.

— Сем, поднимешь меня? — спросил я шепотом.

— Давайте, — кивнул он, после чего буквально посадил меня к себе на плечи, а затем в один прыжок подскочил почти на пять метров и зафиксировался, упершись руками и ногами в стенки враспор.

Створки оказались у меня над головой всего в метре. С такой дистанции открыть шпингалет на них и распахнуть створки было раз плюнуть. После чего я, глубоко дыша, применил телекинез на самого себя и плавно поднялся с плеч Семы, подлетел сантиметров на двадцать и этого хватило, чтобы уцепиться за край люка.

— Давай за остальными! — скомандовал я, подтягиваясь и выбираясь в ночь.

Повторять Семе было не нужно. Он исчез в шахте, появившись через полминуты сначала с Асей на закорках, также зафиксировавшись в шахте.

Я помог ей выбраться и Сема снова исчез, а в следующий раз подпрыгнул уже так сильно, что буквально вылетел из шахты, держа при этом Виктора и Шершня, плотно прижав их обоих к груди.

Шершень, поставленный на землю, посмотрел на Сему с искренним шоком в глазах, а вот Виктор лишь довольно засмеялся. Ему такой аттракцион явно понравился.

Люк был заперт обратно на шпингалет и мы рванули прочь с территории музея. И только остановившись после пяти кварталов и так и не услышав со стороны музея каких-либо сирен, я позволил себе поверить, что мы ушли.

Ася стянула варежки и подышала на пальцы. Сема опустил на снег мешок с инструментом и привалился к стене лабаза, как гора, которой дали наконец постоять.

— Ну и работенка, — выдохнул он. — В жизни так не потел даже на тренировке.

— Тише радуйся, — сказала Ася, но и у нее в голосе отпустило.

Виктор молчал, глядя назад, на темную громаду музея за крышами. Все были живы, все были целы, и лиарит лежал у меня за пазухой, теплый от моего тепла.

[Милый, я уже сказала Варе, что вы вышли и все хорошо. Она там ревет и смеется разом, велела вам всем немедленно домой. Слышишь? Немедленно.]