— Я… — Он сглотнул. — Я бы не стал. Наверное. Барышня, я дров наколоть могу, я грузчиком могу, я…

— Сиди уж, грузчик, — сказала Ася и выпрямилась.

Мы оставили его в подполе, связанного, спиной к ящику. Я проверил узлы дважды, ослабил тот, что пережимал запястье, и поставил рядом ковш с водой.

— За тобой придут, — сказал я. — Не завтра, но придут. Сиди тихо, и все у тебя кончится лучше, чем могло.

— А… а кто придет?

— Кому надо, тот и придет.

Он закивал так, будто ему пообещали помилование. Люк мы опустили на место; без петель он лег криво.

Почтовый ящик на Костомаровском был старый, жестяной, с дверцей на ключе и прорезью, забитой снегом. Ася открыла дверцу по-своему, без ключа. Внутрь, на ржавое дно, я положил две вещи. Асин маячок, теплый кругляш, который она сняла с шеи и подержала напоследок в кулаке. И записку на листке из блокнота:

«Ты хотел украсть наше, мы украли твое».

— Теперь Лада меня не видит, — сказала Ася, глядя на закрытую дверцу.

— Значит, ходим парой.

[Уходите парой. И идите спать. Вам вставать через три часа, чтобы сюда успеть к пяти.]

До гостиницы мы добрались во втором часу. И я уснул раньше, чем донес голову до подушки.

А без четверти пять мы уже сидели по местам. Сема с Виктором стояли в подворотне наискосок от почтового ящика, а мы с Асей и Варей вернулись на крышу: одну Варю я в гостинице не оставил бы, а смотреть отсюда было на что. Печка под рогожей дожила до утра, и Варя, в тулупе поверх пальто, села к ней, как садятся к камину.

Виктор про ящик знал только половину: что ночью мы нашли курьера Шершня и оставили в условленном месте записку. Записку я, честно говоря, писал больше для Виктора, чем для людей Шершня: ему нужно было видеть в этой ночи понятный ход. Про маячок и про то, кто будет говорить, он не знал ничего.

Человек появился в девять минут шестого. Обычный, в тулупе, с лицом, замотанным шарфом. Он подошел к ящику, отпер дверцу своим ключом и замер. Лавка увидела и это.

[Стоит, милый. Смотрит внутрь. Мешка нет, а он смотрит так, будто мешок появится, если смотреть дольше.]

Человек взял записку, развернул, прочитал. Потом взял маячок и поднес к глазам.

И тогда Лавка заговорила.

Она не умела подражать чужим голосам, но умела менять свой, и сейчас она опустила его так низко, как только могла. Из маячка, прямо в руке у человека, раздался бас, неестественный, нечеловечески ровный:

[Передай хозяину. Миллион рублей. Или все, что он прятал тридцать лет, сгорит до последней вещи. Сроку три дня.]

Тот же бас она проецировала нам. Я услышал его у себя в голове, увидел, как у Вари округлились глаза, и мне пришлось уткнуться в рукав, потому что смеяться на посту было нельзя, а не смеяться было невозможно.

Лавка, моя Лавка, которая называла меня милым и переживала из-за подгоревших пирогов, сейчас говорила голосом подземного чудовища и явно получала от этого удовольствие.

Для нас она говорила обычным голосом:

[А что? По-моему, убедительно. Я репетировала.]

— Лада, — хихикнула Варя. — Скажи, что еще ты репетировала?

[Тебе не скажу, ты смеяться будешь.]

— Я уже смеюсь!

Ася удержала лицо, но и у нее дрожали плечи.

У ящика было хуже. Сема, которому Лавка проецировала то же самое, захихикал в голос. Виктор, не слышавший ничего, стоял рядом и смотрел то на пустой ящик, то на хихикающего Сему.

[Морозов спрашивает: «У вас всех так с утра?» Сема говорит: «Ага». Морозов отодвинулся на шаг, милый. По-моему, он решил, что мы что-то в воду себе добавляем!]

Я сдался и от души просмеялся в рукав до конца.

Человек у ящика тем временем сунул маячок за пазуху, огляделся и почти побежал к перекрестку, где дремал ночной извозчик. Сема двинулся было следом, но я велел не ходить: спугнем, а маячок при нем, Лавка доведет его сама. Так что Сема и Виктор пошли к Рождественской спокойным шагом.

Извозчик довез человека за четверть часа. Человек нырнул в подъезд дома семь.

Маячок ехал у него за пазухой и прекрасно передавал Лавке звук и картинку из его глаз: лестница, три коротких удара в дверь, лязг замков, много замков, четыре или пять.

[Докладывает. Про пустой ящик, про записку. Читает записку вслух… Тихо стало. Достал маячок, смог пробить глушилки — я постаралась. Говорит: «Оно разговаривает». Передает Шершню. Тот берет. Спрашивает, слышно ли его. Похоже, решил, что это какой-то переговорный артефакт.]

[Тот, у кого твое добро. Миллион. Три дня.] — Лавка снова транслировала свой бас.

Пауза была длинной.

[Спрашивает, как я нашла его тайник. Я не отвечаю, милый, как ты и говорил. Говорит снова, уже своему. Приказывает сбегать до остальных, предупредить. А потом, цитирую: «пойти на Лиственную улицу и проверить рычаг».]

— Схрон, — Ася уже поднималась, стряхивая с колен снег. — Рычаг на Лиственной. Это он, Петя. Надо успеть раньше курьера.

— Стой. — Я поймал ее за рукав. — Слишком просто. Этот человек тридцать лет прятал добычу от полиции пяти стран. Он не пошлет к ней шестерку с поручением через десять минут после угрозы. Рычаг это что-то другое. И нам лучше узнать, что именно. Пусть дойдет.

Ася постояла, выдохнула через нос и села обратно.

Внизу хлопнула дверь подъезда. Человек выскочил на улицу, без шарфа, взмыленный, и побежал.

«Сема, — передал я через Лавку. — Веди его. Не трогай, пока он не встретится и не поговорит со всеми, с кем должен и не доберется до Лиственной. У рычага бери: вырубить, связать, спрятать. Веревка при тебе?»

[Говорит, веревка при нем, а Морозова он отправляет к вам.]

Виктор поднялся на крышу через двадцать минут, и ему явно не нравилось быть единственным зрителем спектакля без программки. Но объяснять ему что-либо из принципов работы Лавки я не собирался.

К этому времени девушки развели в котелке суп: Варя еще с вечера принесла в судке крепкий бульон, а теперь грела его на печке, покрошив туда хлеб. Пахло на всю крышу.

— Петр, — сказал Виктор, садясь на доски. — Я хочу понимать, что происходит. Ящик пуст. Твой повар смеется непонятно над чем, потом мы отпускаем человека Шершня, а теперь он просто отправляет меня сюда без объяснений. Все идет по плану?

— Все идет по плану.

— А по какому плану?

— Это секрет.

Виктор посмотрел на меня долгим взглядом. Потом вздохнул и сел на еще один раскладной стул.

— Ладно, видимо, это справедливость. Поверю тебе на слово.

— И правильно сделаешь, — согласился я. — Ешь суп. День будет длинным.

Он взял миску. Ел молча, и с каждой ложкой взвода в нем становилось меньше: не потому, что он поверил, а потому, что горячее в мороз примиряет человека со многим.

— Хороший бульон, — сказал он наконец Варе.

— Семин, — сказала Варя. — Я только разогрела.

— Разумеется, — сказал Виктор с непонятной интонацией и стал есть дальше.

Доев, он отставил миску, посмотрел на печку, на рогожу, и покачал головой.

— Знаешь, что самое странное, Петр? Вы устроились на чужой крыше, как на даче. Суп. Стульчики. Варежки сушатся. Вам правда настолько плевать, что Шершень разгромил наш номер?

— Дело не в том, что нам плевать, — погрозила Виктору пальцем Ася.