— По рукам, — сказал я, не подавая руки. — Сидим до праздника.

Я обвел глазами своих. Варя куталась в плед и смотрела в пол, Сема хмурился, Ася держала лицо, но я видел, что и ей это все не по нутру. Сегодня они явно были не в состоянии выйти нормально на улицу, так что нам предстояло провести весь день в номере.

— Сегодня отдыхаем, — сказал я вместо своих настоящих мыслей. — День перекантуемся, а там видно будет.

День тянулся медленно и тяжело.

Хуже всех держались Варя и Сема. Оба они были люди по природе честные, законопослушные, из тех, кто переходит улицу на положенном месте и в чужом доме не берет лишнего сахара без спросу. Хотя в процессе проникновения Сема держался как кремень, теперь, оказавшись в спокойной обстановке, он расклеился. К полудню они извелись оба.

— А замки мы точно все за собой заперли? — спросил Сема в третий раз, меряя комнату из угла в угол. — Дверь черного хода. Мы же навесили дужку снаружи. Или не навесили?

— Навесил, Сема.

— А вдруг она соскочила.

— Не соскочила.

Сема походил еще и сел, но через минуту вскочил опять.

— А отпечатки с помощью маны снимут? — сказал он. — Я слышал, это сейчас новомодный способ.

— Все были в перчатках, — сказал я, не отрываясь от своего занятия. — Кроме меня у сейфа, но там я все подтер, не переживай.

— А если кто видел, как мы выходили из проулка? Дворник какой-нибудь. Ранний. Он нас запомнит, опишет…

— Сема, — сказала Ася устало. — Во-первых, мы были в масках. А если будешь и дальше так, ты сам себя доведешь до того, что пойдешь и сдашься, лишь бы кончилось.

Варя молчала, но молчала не спокойнее. Она сидела в кресле с книгой, но за час не перевернула ни страницы, а только все ниже сползала в кресло и все крепче куталась в плед, будто хотела в нем спрятаться.

Ася держалась увереннее. Она с малых лет росла в ковене, откуда потом бежала, и несколько лет прожила с оглядкой, привыкнув к тому, что за ней могут прийти в любую минуту.

Страх был ей знаком давно и не валил ее с ног, как действовал сейчас на Сему с Варей. Но и в ней это сидело: она чаще обычного подходила к окну и смотрела вниз, на улицу, и пальцы у нее нет-нет да и принимались перебирать бахрому на скатерти.

[Милый, они себя съедят. Дай я попробую их занять, а то к вечеру мы получим двух готовых висельников.]

«Пробуй. Хуже не будет».

Виктор в этой общей маете был как утес в непогоду. Он ушел в дальнюю комнату.

В полдень позвонил вниз и заказал себе обед в комнату, один прибор, ничего не спросив у нас. Ел в одиночестве, за отдельным столом, и это было не грубостью даже, а просто его способом сказать, что он теперь сам по себе.

Я его не осуждал. По правде, я и сам держался похоже. Мне, конечно, тоже не слишком нравилось то, что мы сделали, но я был слишком стар внутренне, чтобы терзать себя всеми этими мыслями про «а вдруг?», да и совесть моя в целом была чиста.

К тому же мне было чем себя занять. Лиарит, ради которого все затевалось, лежал теперь у меня в ладони, и я мог наконец взяться за него всерьез. Я расчистил себе стол у окна, разложил инструмент, блокнот и приступил к тому, о чем мечтал всю дорогу: к тому, чтобы понять этот камень.

Работал я так. Брал лиарит, подавал в него перстнем понемногу маны и смотрел, что делается со светом, проходящим сквозь него. При малой мане камень оставался просто зеленым стеклышком.

Но стоило прибавить, и он начинал вести себя странно: свет, входивший в него прямо, выходил смещенным, будто камень становился линзой. Я прибавлял еще, и смещение росло. Я записывал показатели, отмечал, где зависимость шла ровно, а где вдруг ломалась скачком.

И всякий раз, получив новую строчку, я лез в блокнот и вычеркивал одну из тех схем «Ока», что напридумывал в санях вслепую, не держа камня в руках. Половина из них никуда не годилась, я это видел теперь ясно. Оставшиеся я обводил и помечал галочкой: с этими стоило работать дальше.

За этим делом я полностью забывал и про стражу, и про Виктора, и про все на свете, и это было лучшее, что могло со мной случиться в такой день.

К обеду я оторвался от дела ровно настолько, чтобы позвонить вниз и заказать еды на всех нас, отдельно от Виктора. Платил за все, к слову, по-прежнему он, деньги на комнаты и на стол были его, но меня это не смущало нисколько: он втянул нас в это дело, ему и кормить. Заказал я много и хорошо, надеясь, что горячее приведет ребят в чувство.

Не привело. Варя от еды отказалась наотрез, сказала, что кусок не лезет. Сема поглядел на судки, вздохнул и тоже отставил. А Сема, отказывающийся от еды, это было зрелище, какого я на своем веку не видел. Ел я с Асей вдвоем, и мы старались есть с аппетитом, за всех, чтобы хоть видом показать, что жизнь продолжается.

После обеда Ася взялась за дело всерьез. Она согнала Варю с Семой с их насестов, усадила за стол и достала колоду карт.

— Играем, — сказала она тоном, не допускающим отказа. — В дурака.

Сема присоединился почти с энтузиазмом, Варя поддалась не сразу, но поддалась. Лавка тоже вступила в игру по-своему: она шептала то одному, то другому через маячки, подсказывая, с чего пойти, и оба всякий раз попадались, потому что советы ее были нарочно дурными, и это всех очень смешило.

[Сема, ходи с дамы, не прогадаешь!]

— С дамы так с дамы, — говорил Сема и тут же оставался с этой дамой на руках, битый.

Благо, что Виктор из другой комнаты, не мог адекватно услышать с кем мы разговариваем. Потому мы и не сильно переживали на этот счёт.

[Ой. Ну, значит, я перепутала. С кем не бывает.]

— Хозяюшка, ты меня уже третий раз топишь! — шипел Сема.

[Я учусь, Сема. Дай срок, буду обыгрывать всех.]

Понемногу за этой игрой лица у обоих начали оттаивать. Варя пару раз даже засмеялась, и смех этот был еще нервный, дерганый, но живой.

А потом в дверь гулко постучали.

Стук был самый обыкновенный, гостиничный, но Сема подскочил со стула так, что стул отлетел к стене, а Варя вцепилась в край стола обеими руками, и лицо у нее сделалось белое.

— Это за нами, — прошептала она. — Все. Нашли.

Сема уже развернулся к двери, набычившись, готовый то ли драться, то ли, наоборот, поднять руки и выйти без сопротивления.

— Обед, — сказал я, не вставая. — Виктору. Он заказывал.

За дверью и правда стоял коридорный с подносом. Он поставил судки на столик, поклонился и ушел, ничего не заметив, а Сема еще с минуту стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и приходил в себя.

— Тьфу на тебя, — сказал он двери. — Чуть не помер.

Такое за день повторилось дважды. Второй раз стучала горничная, менять полотенца, и на этот раз подскочила уже Варя, а Сема успел ее удержать за плечо, сам бледный. Мы посмеялись потом над собой, но смех был через силу.

К вечеру, однако, паника пошла на убыль, и не потому, что мы кого-то в чем-то убедили, а по причине куда более простой: люди не могут бояться вечно. Страх, как и все, изнашивается, а мы к тому же не спали больше суток.

Часам к девяти Варю начало клонить в сон прямо за картами, и она клевала носом над своими червями. Сема зевал во весь рот.

— Все, — сказала Ася, откладывая колоду. — По кроватям. Оба. Утро вечера мудренее.

Уговаривать не пришлось. Мы с Асей развели их по комнатам, как-то само собой поменявшись. Я подоткнул Семе одеяло, как маленькому, и он это не только стерпел, но даже как будто расслабился больше что говорило о том, до чего он вымотался.

Варя уснула раньше, чем Ася договорила слова про кровати, прямо в кресле, и мы перенесли ее в постель вдвоем, стараясь не разбудить. Во сне лицо у нее наконец разгладилось, и вся дневная измена сошла с него, будто ее и не было.