— Морозов? — Он оглядел меня еще раз. — Из тех Морозовых? Банк?

— Из тех.

Недовольство сошло с его лица. Он шагнул вперед, перекладывая костыль в другую руку, и протянул мне ладонь.

— Павел Фомич Захаров. Что же вы на пороге! Таня, что ты стоишь, проси в дом. Проходите, Виктор Петрович, проходите. Вот сюда, налево, в гостиную. Зоя, что ж ты не предупредила!

— Я хотела сделать сюрприз, — сказала Зоя.

— Сюрприз удался! — Павел засмеялся. — Проходите.

В гостиной все было, что называется, дорого-богато: тяжелые портьеры, много бархата, на стенах картины в золоченых рамах, на буфете часы под колпаком, а между ними, на видном месте, фарфоровая собака.

Я обвел все это взглядом медленно, так, чтобы было заметно.

— Уютно, — сказал я. — Портьеры, надо полагать, местной работы?

— Местной, — ответил Павел. — Лучшая мастерская в Грозове.

— Я так и понял. Выглядит крайне безвкусно.

Он улыбнулся.

— А картины? — спросил я.

— Картины с аукциона. Таня выбирала.

— Сударыня выбирала. — Я повернулся к Татьяне. — Это заметно. Женщины лучше мужчин чувствуют цвета. Во всем остальном мужчины, конечно, лучше, но тут сложно спорить.

Татьяна открыла рот и закрыла. Павел засмеялся снова.

— Виктор Петрович шутит. Садитесь, садитесь. Тань, накрой что-нибудь. Быстро, — указал он ей.

Пока Татьяна собирала на стол, Павел усадил меня в кресло, сам сел напротив, Зоя примостилась на краешке дивана и сложила руки на коленях.

— Давно ли вы знакомы с Зоей? — спросил Павел.

— Достаточно. Она поставляет моему банку накопители. Точнее, поставляла. — Я помолчал. — Скоро перестанет.

— Разумеется, — закивал Павел. — Замужней женщине не пристало.

— Вы это понимаете. Приятно. Не все понимают.

Я разглядывал фарфоровую собаку. Павел проследил за моим взглядом.

— Подарок, — сказал он. — От компаньона.

— Компаньон вас, видимо, недолюбливает. Как и вы сами.

Он открыл рот, закрыл его, и я увидел, как под щеками у него ходят желваки. Потом он засмеялся в третий раз, короче, чем в первые два.

Внутри у меня было тепло. Это было довольно грязное удовольствие, но, так как это было частью игры, я не сдерживался.

Обед собрали за четверть часа: щи, пирог с капустой, холодная телятина, соленья, водка в графине. Татьяна расставляла тарелки, не поднимая глаз.

— Хорошие щи, — сказал я ей. Это было правдой.

Она чуть кивнула.

Павел ел быстро, наклоняясь к тарелке, с хлебом в кулаке. Я положил ложку.

— Павел Фомич. Позвольте вопрос. В вашем доме принято есть, наклоняясь к тарелке, как хряк, или это по случаю гостей?

Он замер с хлебом.

— Я… по-простому. Мы люди невысокие.

— Я это вижу. Я спрашиваю, потому что Зое предстоит жить моем доме. И я бы не хотел, чтобы ее привычки происходили отсюда. — Я взял ложку. — Впрочем, ее я перевоспитаю.

Павел положил хлеб.

— Виктор Петрович… вы, я вижу, человек строгих правил.

— Единственно верных.

— Это… это хорошо. — Он налил себе. — Расскажите, какие у вас планы? На свадьбу, на жизнь. Тань, сядь. Виктор Петрович рассказывает.

Татьяна села на край стула.

Я вздохнул. Удовольствие закончилось. Теперь мне предстояло говорить то, отчего меня откровенно мутило, когда я это придумывал.

— Планы простые, — сказал я. — После свадьбы Зоя переезжает в мой дом. Из дома она выходить не будет. Без моего разрешения, я имею в виду. Прислуга есть, магазины ей ни к чему, подруги тем более.

— Подруги? — тихо спросила Татьяна.

— У замужней женщины не должно быть подруг, сударыня. У нее есть муж. Все остальное отвлекает. — Я отпил из стакана. — Далее. Дети. Я хочу не меньше пяти. И желательно поскорее, потому что Зое двадцать девять, а после тридцати женщина, будем говорить прямо, становится неликвидной.

Зоя смотрела в тарелку и не поднимала глаз.

Татьяна побелела.

— Далее, — сказал я. — Скажу сразу, чтобы потом не было разговоров. У меня есть еще одна кандидатка. В невесты. Она сейчас в столице. Мы с Зоей, разумеется, поженимся, я человек слова, но встречаться с той я не перестану. Это не должно никого удивлять.

— Как… — Татьяна произнесла это почти шепотом. — Как вы можете о таком думать? Так прямо? При ней?

— А что в этом такого? — Я изобразил недоумение, самое искреннее, какое мог. — Уверен, Павел Фомич в этом вопросе со мной согласен. Мужчина обеспечивает, мужчина решает. Какая разница, что думает Зоя? Мужчина знает лучше.

Павел кивал с улыбкой. Только на упоминании «кандидатки» он замер, но, думаю, не потому, что ему претила идея измены. Скорее ему не понравилось, что я сказал это вот так вслух, при столе.

[Милый. Она смотрит не на тебя. Она смотрит на него.]

Я перевел взгляд. Татьяна сидела, повернув голову к мужу, и смотрела на его кивки.

Это работало и, как бы мне ни было мерзко, нужно было продолжать.

— Виктор Петрович, — сказала она и встала. — Я вас прошу… Это моя дочь. Вы не можете так о ней говорить.

— Могу, — сказал я. — И буду. И скажу еще одно, раз уж мы заговорили откровенно. С таким отношением ко мне, сударыня, в вашем доме, я, скорее всего, буду против того, чтобы Зоя с вами виделась после свадьбы. Мне не нужны в семье такие разговоры.

Татьяна выпрямилась.

— Зоя, — сказала она. — Зоенька. Я против. Я против, чтобы ты за него выходила. Слышишь? Я не позволю.

Зоя подняла голову от тарелки. Медленно. И развела руками.

— Мама. Ты все мне твердила: найди мужа, найди мужа, найди хоть какого. Я нашла. Такого же, как ты себе нашла.

Она не врала, когда говорила, что не умела играть, но в этих словах, полных желчи, горечи, злобы и боли, игры не было ни на грамм.

Татьяна открыла рот, и ничего не сказала. Я встал.

— Так, — произнес я. — Я вижу, как ко мне относятся в этом доме. Я думал, что иду в семью, а попал на допрос. Свадьбу, я думаю, лучше отменить. Зоя, я ухожу.

Позади загремел стул: Павел вскочил, костыль стукнул о паркет.

— Виктор Петрович! Виктор Петрович, постойте! Танюша не так выразилась, она женщина, она разволновалась. Постойте, я вас прошу. Это недоразумение. Я вам объясню…

Я остановился в дверях гостиной, не оборачиваясь.

— Что вы мне объясните?

— Что она не то имела в виду. Что мы очень рады. Очень! Это же честь, Виктор Петрович, для нашей семьи. Вы не думайте на нее, она отойдет, я с ней поговорю.

— Поговорите? — Я повернулся к нему вполоборота. — Хорошо. Я согласен пообщаться с вами лично. Но говорить о делах здесь, при женщинах, я не буду. Если хотите, встретимся отдельно. Вдвоем.

— Конечно! Конечно, вдвоем. Я зайду в банк завтра же…

— Нет. — Я покачал головой. — Не в банк. Если мы все-таки станем семьей, Павел Фомич, я хочу выразить уважение тестю. Я приду к вам. На фабрику. Завтра.

Он растерялся, потом просиял.

— Завтра. Буду ждать. С утра, с самого утра.

— Договорились. Зоя. Собирайся. Мы уходим.

Зоя встала, взяла пальто и пошла за мной, не глядя на мать.

Татьяна осталась стоять у стола.

На улице я прошел десять шагов, свернул за угол и остановился. Тяжело выдохнул, поднял глаза к потемневшему небу.

— Зоя. Простите меня. За все, что я там наговорил.

— Это ведь было не то, что вы на самом деле думаете?

— Конечно нет, тьфу! — я нагнулся, взял горсть снега и стал тереть им язык. Снег был чистый и холодный настолько, что язык онемел на второй горсти. — Отвратительно!

— Что вы делаете?

— Мою рот.

— Петр…

— Помогает. Честно.

Она смотрела на меня, потом фыркнула. Один раз, коротко. Потом еще раз.

— Вы иногда такой странный.

— Вы не первая, кто мне это говорит.

Она кивнула и замолчала. Стояла, засунув руки в рукава, и было видно, что ей было плохо. Но и правда не из-за меня.