«Слышу. Идем».

Тут я увидел то, ради чего стоило досмотреть эту ночь до конца.

Шершень стоял чуть в стороне, отряхивая с пальто угольную пыль, и вдруг замер. Взгляд его упал на собственный пояс, на барсетку, у которой откинулся клапан и болталась расстегнутая пуговица.

Старик нахмурился, тронул клапан пальцем и, не веря, откинул его совсем. Сунул внутрь два пальца. Пошарил. Вынул руку. Барсетка была очевидно пуста.

Я смотрел, как это доходит до него. Как старое, вежливое, скучающее лицо на миг делается другим: злым и почти звериным, лицом человека, которого обыграли в его собственной игре.

Он буквально вывернул барсетку, ощупал ее изнутри, будто ожерелье могло провалиться за подкладку. Его там не было. Выпрямился, поднял глаза и обвел ими нас: Асю, Сему, меня. Дольше всего задержался на мне.

Я посмотрел в ответ, выдержал некоторую паузу, после чего улыбнулся и пожал плечами. Он бы все равно понял, кто виноват, так что я не мог отказать себе в удовольствии.

Шершень не сказал ничего. Он не мог. Сказать хоть слово значило признать вслух, что он нарушил обещание, что давал Виктору, своему нанимателю. Он медленно застегнул пустую барсетку, разгладил пальто и снова стал прежним: вежливым и старым, ко всему на свете безразличным.

— Славная выдалась ночка, — сказал он ровно, ни к кому. — Давно так не работал.

— И не говорите, — сказал я.

Больше между нами об этом не было ни слова. Ни тогда, ни после.

[Так ему и надо, милый.]

Сани стояли в нескольких кварталах, мы почти подошли к ним и уже видели издалека. И возница, из викторовых людей, дремал на облучке. Я шел в хвосте группы, внимательно следя за Виктором и перекинутой через его плечо тонкой папкой на ремешке. Папкой, которую до того он нес сложенной во внутреннем кармане.

Судя по тому, как она развевалась на малейшем ветру, внутри не могло быть ничего тяжелого. Складывалось ощущение, что она и вовсе пуста, и я не ощущал внутри ничего необычного.

Мало ли, вдруг ему просто было неудобно ее нести внутри пальто. С другой стороны, зачем вообще он ее взял с собой на дело, где по плану мы не собирались ничего выносить?

Ну нет, я должен был разобраться. Вообще существовало просто огромное количество видов магии помимо телекинеза. Но эта была самая простая, самая универсальная и самая разносторонняя, идеально подходила под управление через перстень и была незаменима в моей работе артефактора, так что я не собирался практиковаться в чем-либо ином.

И сам телекинез у меня уже был отточен достаточно, чтобы даже за несколько метров аккуратно отомкнуть замочек на папке и распахнуть ее. На снег посыпались листы. Явно совершенно обычные, бумага была чисто-белой, без следа воздействия времени.

Но, присмотревшись, я понял, что это были не его записи и не какие-то планы. Это были копии с какого-то древнего талмуда. Он снял копировальной линейкой десятки страниц с какой-то старой книги: плотный старинный шрифт в два столбца, схемы на полях.

В углу каждого листа стоял оттиск: маленький герб, щит, рассеченный надвое, в верхней половине раскрытая книга, в нижней скрещенные ключ и перо. А на страницах шли номера. Я успел прочесть некоторые, прежде чем листы поспешно исчезли в его сумке: со сто четырнадцатой по сто семнадцатую и еще с двести тридцать первой по двести тридцать пятую.

Я подошел к нему, застегивавшему застежку на папке.

— Западный коридор, значит, — сказал я. — Ноги разминали?

Виктор поднял глаза и посмотрел на меня в упор.

— Я ничего не украл, Петр Алексеевич, — сказал он спокойно. — Книга стоит на своей полке, целая, до последней страницы. Копия не кража. А чем я занимался те десять минут, вас не касается. Дело мы сделали, камень у вас. Все на этом.

— Ваш пост в это время пустовал. Нас едва не взяли.

— Но не взяли же. — Он поправил лямку сумки. — Едемте. Холодно.

Я не стал спорить. Он был по-своему прав в одном: книгу он и вправду оставил на полке, а копия не кража. Но пока шел, я держал перед глазами то, что успел увидеть. Герб и номера страниц.

Я не знал, что это за книга. Не знал, что за герб и чей. Не знал, зачем человеку, который клялся, что ему нужна только растущая Лавка ради умирающей сестры, лезть посреди чужого ограбления в книжное хранилище музея и снимать копии со старинного тома. Было ли там про панацею Апостофина, еще про какой метод исцеления, или это было совсем с этим не связано?

Но я твердо знал одно: рано или поздно я это выясню.

Мы сели в сани, забились под овчины, и возница тронул. Полозья пошли по свежему снегу, темный музей поплыл назад и скрылся за поворотом крыш.

Виктор сидел напротив, отвернувшись, и сумку с копиями держал, прижав к себе. Впереди была теплая комната, где не спала Варя, был лиарит у меня за пазухой, была работа, ради которой все это затевалось.

Над Московом падал снег. Через два дня должен был наступить Новый год.

Утро тридцатого декабря застало нас в чужих комнатах, невыспавшихся и злых. Вернулись мы под самое утро, повалились кто где, и три часа рваного сна не поправили ничего. Но надо было спуститься к завтраку, любыми средствами поддерживая легенду об обычных туристах.

Шершня среди нас уже не было. Он ушел ночью, тихо, как делал всё. Просто к утру его вещей в комнате не оказалось. Забрал он и свой ювелирный набор, и отмычки, и все прочее, что принес.

— Ушел, — сказал Сема, оглядев пустой угол. — Даже не попрощался.

— А что бы мы друг другу сказали? — отозвалась Ася от окна. — Спасибо, что чуть не подставил нас, украв то ожерелье?

Я им обо всем, разумеется, рассказал. Я налил себе холодного чаю из вчерашнего чайника и выпил залпом. Голова была тяжелая.

— Он не станет доносить, — сказал я, на случай, если кто-то переживает. — Не сможет. Донести на нас значит донести на себя, а на такое он не пойдет.

— Но зло он затаить может, — сказала Варя тихо. Она сидела на краю кровати, обхватив колени.

— Такие не прощают, — согласился я. — Мести от него ждать можно. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь. — Я пожал плечами. — Пусть. Все, что мне дорого, лежит в Лавке, а в Лавку не влезет ни один вор в мире.

[Пусть только сунется, милый. Я его так встречу, что он Шершнем перестанет зваться, останется в лучшем случае Пчелка.]

Я усмехнулся про себя и не ответил.

С Шершнем было все ясно. С Виктором было хуже.

Он сидел у окна, вместе с нами в комнате, но одновременно за стеной из тех листов, что выпали из его сумки. Он соврал нам, куда уходил в самую опасную минуту, не потрудился извиниться, а на прямой вопрос ответил, что это не наше дело. После такого о том, чтобы встретить с ним вместе Новый год, не могло быть и речи.

— Я предлагаю просто съехать, — сказала Ася, понизив голос, чтобы не слышали в дальней комнате. — Сегодня же. Забрать свое, найти другие комнаты, а лучше сразу на тракт. И больше никогда его не видеть.

— Я за, — сказал Сема.

— И я, — сказала Варя.

Я думал так же и уже собирался кивнуть, когда из дверей дальней комнаты, не поднимая головы от книги, подал голос сам Виктор.

— Плохая мысль, — сказал он ровно. — Съезжать под самый праздник, наспех? Мы до сих пор не знаем, сочли ли ту взломанную дверцу, звук ее открытия или криво брошенное ожерелье достаточным доказательством проникновения. И если сочли, то ко всем, кто будет вести себя хоть немного подозрительно, могут начать присматриваться.

Это было немного параноидально, но, стоило признать, он был прав.

— Тогда так, — сказал я. — Досидим до Нового года, как все приличные приезжие. Отпразднуем, порознь. А второго или третьего числа разъедемся. Скучно, обыкновенно.

— Обещаю не докучать вам обществом, — фыркнул Виктор.