Через час я перестал чувствовать пальцы на ногах. Ася раскрыла ладонь, и над ней встал лепесток огня. Она двигала его между нами, как двигают лампу, и огонь шел за ее рукой без единого рывка. После тетрадей Аглаи ее пламя стало другим, куда более послушным.

Но лепестка на двоих не хватало, а больше использовать не стоило, могли заметить с улицы. Я спустился и в двух кварталах нашел скобяную лавку. Походная печка стояла в углу, на ней спал кот.

— Труба в комплекте, — сказал хозяин, снимая кота. — Дрова можно взять у соседа.

— Возьму печку, а еще котелок и несколько мисок и ложек.

— На рыбалку собрались? — Он покосился в замерзшее окно.

— Вроде того.

— Ну, клева вам.

Протащить все это на крышу через небольшую дверцу не получилось бы, так что я со двора поднял печку на крышу телекинезом, медленно, вдоль глухой стены, пока Ася следила за улицей. Вязанки поехали следом, одна за другой.

— Со стороны это выглядит очень странно, — сообщила Ася, принимая печку через парапет. — Хорошо, что двор глухой.

Через полчаса печка гудела, снег вокруг нее подтаял кольцом, и жизнь сделалась переносимой. Но день шел, в дом Шершня входили и выходили люди, которых, чтобы не заглядывать через парапет и не обнаруживать себя, я ловил перстнем, а его самого так и не было.

В шестом часу зажглись фонари. Кухарки несли корзины. К дому семь подъехал возчик с дровами. Ставни на втором этаже не шевельнулись ни разу.

— Может, его и нет дома, — сказала Ася к ужину.

— Может.

Шершня мы увидели где-то в девятом часу. Он шел по своей стороне улицы, я сразу узнал его походку. Мы осторожно подобрались к краю крыши и выглянули. К сожалению, хотя с такой дистанции я и мог примерно определить образ человека: его рост, вес, походку и все такое, более тонкое сканирование было невозможно, слишком маленькая была цель, по сравнению, например, с той же квартирой.

— На нем амулеты, — тихо сказала Ася. Она смотрела на него поверх парапета, не мигая. — Много, и все дорогие. Такие глушат и тонкую работу, мое внимание он даже не заметит, и прямую. Огонь они будут есть, пока сами не рассыплются пеплом.

— То есть он подготовил не только квартиру.

— Ага.

Шершень скрылся в подъезде. Мы остались ждать: если выйдет, пойдем за ним. Он не вышел. Улица опустела, печка съела все свои дрова, и к одиннадцати мы окоченели так, что Ася прятала руки в рукава по локоть, а я разучился шевелить лицом. Я уже решил снимать пост до утра, когда у подъезда появился человек.

Мы снова выглянули, вглядываясь в него под фонарем у входа. В дом семь, к швейцару и чистому двору, шел оборванец. Пальто на нем было рваное по подолу, шапка чужая, размера на два больше, штаны дырявые. Вся эта одежда не могла греть даже в оттепель, не то что в такой мороз.

— Это не жилец, — сказал я. — И не гость жильцов. Это гость Шершня, почти наверняка.

Оборванец пробыл внутри двадцать минут. Потом дверь выпустила его, и он заспешил прочь, засунув руки под мышки.

Мы накрыли печку рогожей и спустились следом.

Гость не петлял и не проверялся, вряд ли был профи. Он просто шел, быстро и прямо, через ночной город, и город менялся у него под ногами: фонари становились реже, потом кончились совсем, мостовая перешла в накат, накат в колеи.

Мы держались в сотне метров. Ася вполсилы вела невнимание на него и редких встречных: припозднившийся мастеровой скользнул по нам глазами и не увидел, двое у кабака не повернули голов.

Один раз оборванец остановился, и мы вросли в забор, но он всего лишь перематывал тряпку на сапоге. Через час с лишним он привел нас на дальний край трущоб, туда, где дома были уже не общими и каменными, а частными и деревянными. Хотя это и домами-то назвать язык не поворачивался.

Он вошел в маленький домик в один этаж. Мы встали за сараем напротив и стали ждать света в окнах. Света не было. Две минуты, пять. Окна оставались черными. И наружу он явно никак не выбирался.

— Пойдем внутрь, — сказал я.

Дверь оказалась не заперта. Внутри была одна комната: печь, топчан, стол, ни одной личной и обжитой вещи. И ни одного человека. Окна закрыты изнутри, щеколды в инее, их не открывали с осени.

Я прошел комнату перстнем: пусто. Ни мерцания, ни контура.

Пол был из широкой доски, серый от времени. Я посветил вдоль него фонарем, низко, от стены, и в двух шагах от печи увидел то, что искал: четыре доски были чуть другого оттенка. Я прошел по ним, аккуратно топнул: звук тот же, что везде, никакой пустоты под ногой. Тот, кто это делал, знал, что пол могут простукивать.

— Здесь.

Ася встала рядом и раскрыла ладонь.

— Взорвать?

— Рано. Дай просто пламя. И держи его плотным.

Она свела огонь в шар размером с яблоко. Я взял его телекинезом, и это оказалось трудней всего, что я делал за последнее время: огонь не имеет края, его нельзя ухватить, его можно только сжимать со всех сторон сразу.

Первая игла расплылась, не дойдя до пола. Вторая ушла в доску на палец левее, чем надо, и оставила черную борозду.

— Плотнее, — попросил я сквозь зубы.

— Куда уж плотнее… Держу.

С третьего раза игла легла куда надо: тонкая, не толще спицы, белая на острие. Я повел ее вдоль стыка, туда, где по моей прикидке сидели петли. Дерево зашипело, потянуло горелым, и под доской коротко хрустнул металл. Потом второй раз, дальше по стыку.

Люк поднялся за край, тяжелый, на прожженных петлях. Под ним открылась лестница, и она уходила куда глубже, чем положено погребу: я насчитал двадцать ступеней, прежде чем фонарь уперся в поворот.

Мы спускались тихо. За поворотом было еще столько же ступеней, и снизу впервые донесся звук: возня, стук дерева о дерево и глухая ругань вполголоса. Внизу показалась дверь, и человек за ней был в двух шагах.

Я показал Асе: ты огонь, я руки. Она кивнула. Я толкнул дверь.

Помещение было маленькое, в четыре шага, с земляным полом. Посередине стоял раскрытый длинный ящик, рядом холщовый мешок, и оборванец, стоя на коленях, перекладывал из ящика в мешок оружие.

Я успел увидеть два пистолета, винтовку с коротким стволом и серые пластины бронежилетов, а потом между ним и дверью встал огонь. Руки я телекинезом прижал к бокам так, что мешок упал.

Вязали его его же веревками, моток лежал тут же, на крышке ящика. Он не сопротивлялся: обвис и мелко дрожал, то ли от холода, то ли от страха, то ли от всего сразу.

Я присел у ящика. Пистолеты были армейского образца, ухоженные, винтовка новее пистолетов, жилеты тоже очень качественные. Значит, вот каким должен был быть следующий ход.

Тридцать лет без единого силового дела, и вдруг ящик оружия. Похоже, Шершень увидел в музее, на что способны Сема и Ася, и приготовился к настоящей битве.

Дело было явно не в лиарите. Скорее в том, что у него из-под носа впервые в жизни увели добычу. Это было личное.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— И… Илья.

Надо же. Я мысленно попросил прощения у нашего Ильи.

— Рассказывай, Илья. Все и по порядку.

Ася повела ладонью, и пламя у двери качнулось так выразительно, что Илья заговорил и уже не останавливался.

— Я курьер! Я только курьер, вот честное слово! Мне сказали: сходи по адресу, получи указания, забери мешок с этим всем, оставь где велено. Все! Я даже не знал, что тут будет, мне самому страшно до чертиков стало, когда я эти пушки увидел! Я в жизни ни в кого не стрелял!

— Указания, — сказал я. — Слово в слово. Что тебе сказали? Куда доставить оружие?

Мешок Илья должен был не отдать кому-то на руки, а оставить в условленном месте, в заброшенном почтовом ящике на углу Костомаровского переулка, этой же ночью. Мешок заберут в пять утра.

— Кто заберет?

— Не знаю. Мне велели оставить и уйти. Я и собирался…

— Верю. В пять утра, говоришь.

— Ну, до пяти в смысле.

Ася наклонилась к нему, и Илья вжался в ящик.

— А если бы тебя попросили стрелять из оружия, что ты тащил? — спросила она. — За хорошие деньги.